Мои глаза жгло. Я смахнул слезы и прочистил горло, сглатывая их. Я не спас ее, черт возьми.

Я сжал виски.

— Господи Иисусе. Думаю, мне нужно выпить.

— Эй, парень. Все в порядке, — сказал Линкольн. — Тебе пришлось наблюдать, как тот, кого ты любишь, превращается в того, кого ты ненавидишь. Это дерьмо бьет сильно. А теперь это. Я. Мы, — он наклонился вперед, насколько мог, и посмотрел мне в глаза. — Думаю, я пытаюсь сказать, что, если мне придется разделить ее сердце с кем-то, я рад, что это ты.

Провод защелкнулся. Мое сердце перестало кровоточить.

Я улыбнулся Линкольну. Черт, мы улыбнулись друг другу.

Потом я сказал:

— Разве ты не знаешь? Здесь нет героев. Здесь мы все гребаные злодеи.

ГЛАВА 48

Я стоял у алтаря в больничной часовне и думал, сколько отчаянных молитв было прошептано над этим столом, полным свечей. Сколько слез было пролито?

Я поднес свечу к маленькому стеклянному сосуду и поднес пламя к незажженному фитилю, наблюдая, как огонь целует воск, оживляя его.

— Это нормально — скорбеть о ней, ты знаешь.

Я повернулся, когда Лирика закрыла за собой двери часовни и пошла к алтарю.

— Ты любил ее когда-то, — сказала она, подходя к алтарю.

— Это было не для той женщины, с которой я попрощался в церкви, — эту женщину было не спасти. — Это было для девушки, которая умерла в лесу двенадцать лет назад. — Сэди, которую я знал, в тот день уже не было. Я поднес огонь к другому сосуду. — И для всех девочек, которые страдали из-за этого, — я зажег третий сосуд. — И за Лиама.

Лирика взяла коническую свечу из моих рук и поставила ее обратно в держатель.

— Ты не делал ничего из этого, Грей. Сэди сделала свой собственный выбор. Она не заслуживала твоей любви, и она не заслуживает твоей вины, — моя малышка, всегда такая чертовски сильная.

Я хотел быть тем мужчиной, которого она видела. И иногда, когда я смотрел на нее, как сейчас, я думал, что, возможно, она — единственное, что я сделал правильно. Может быть, я не проебал все это, не проебал ее.

— Из-за тебя легко забыть, что ты тоже человек. Ты тоже что-то чувствуешь. Ты просто лучше это скрываешь, — затем, как будто она делала это всю свою жизнь, она опустилась передо мной на колени, вцепившись когтями в мой контроль, проверяя мою силу. — Тебе не удастся спрятаться от меня, Грей. Больше нет.

Я провел рукой по ее волосам.

— Ты нашла одежду.

Прошло несколько дней с тех пор, как я видел ее. Ей нужно было побыть с Линкольном, и я дал ей это. Больничный халат и бумажные трусики исчезли, их заменило розовое хлопковое платье, которое развевалось по ее телу, как ветерок.

Она наклонилась к моему прикосновению.

— Их принесла Татум.

Господи. Мой контроль над собой истощался.

— Линкольн?

— У него все хорошо. Они сказали, что он сможет уехать в течение недели.

Я уже знал это. Я спросил медсестер сегодня утром, когда вернулся в больницу. Но мне нужно было, чтобы Лирика знала, что мне не все равно. Мне не все равно из-за нее. И мне было не все равно из-за него. Линкольн совершал импульсивные поступки. Он был безрассуден и беспечен, но все это происходило из любви. Я уважал это.

— А ты?

Она смотрела на меня из-под густых ресниц, ее голубые глаза, как сирена, затягивали меня в свои моря.

— Я в порядке, — она сглотнула. — Это место немного пугает меня, — она кашлянула тихим смехом. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова смотреть на церкви как прежде.

Я провел тыльной стороной пальца по ее лицу.

— Мы можем уйти. Если мы не уйдем, я трахну твой сладкий ротик прямо здесь, в этом святом месте.

— Нет, — огрызнулась она. — Я хочу, чтобы ты забрал это. Мне нужно, чтобы ты заставил меня забыть. Дай мне что-то новое, о чем я буду думать, когда увижу свечи, алтари и кресты.

Ей это было нужно. Ей нужно было убежать от воспоминаний и от боли. И я должен был дать ей это. Знание того, что Линкольн в порядке, давало ей надежду. Быть с ним давало ей утешение. Но он не мог дать ей этого. Сейчас это мог дать только я. Вот почему ей нужны были мы оба.

— Что у тебя на уме? — я провел пальцем по ее губам. Это был ее звонок.

— Ты знаешь, что мне нужно. Ты всегда знаешь, — прошептала она. — Пожалуйста, Грей, — ее слова были похожи на молитву, вознесенную ангелом, стоящим на коленях перед своим богом.

Я охренел. Крошечная ниточка сдержанности, за которую я держался с прошлой ночи в комнате ожидания, оборвалась. Моя рука метнулась к брюкам, расстегнула пуговицу и дернула за молнию.

— Открой рот.

Ее дыхание прервалось, когда я вытащил свой член, затем она раздвинула губы.