Шрифт:
Богдан показал турку на зарево, и тот сразу же бросил весло, Вскочил на ноги и в ужасе закричал:
— Горит Трапезунд! Ай-вай, Трапезунд…
А Жмайло уже услышал, как о дно чайки ударилась галька, отбрасываемая от берега волной.
— Внимание! Следи, Джулай, за берегом! — крикнул он, крепко держа руль.
Волна чуть было не сбила с ног Джулая, он вынужден был ухватиться за Баяра.
— Берег? Твой басурманский берег! Следи, шайтан тебе брат, а то сброшу долой!.. — с трудом подбирая слова, крикнул Джулай своему напарнику.
Теперь уже не было нужды расспрашивать у врага. Ясно можно было различить горный кряж, уходящий куда-то вправо.
— В тумане горы, берег!.. — воскликнул Джулай.
— Синоп! Мединет юльушшак! — исступленно закричал Баяр, вцепившись в весло.
Челн снова бросило словно в пропасть. Вокруг бурлили волны… В предрассветной мгле горы вынырнули совсем неожиданно, будто даже нависли грозной глыбой над отчаянными мореплавателями.
— Поднять весла! — приказал Жмайло, решивший остановить флотилию.
Эхом разнеслось в туманном мраке — от челна к челну передавали наказ атамана. Чайки останавливали свой бег, качаясь на воде. А волны, будто тоже исполняя команду наказного, неистово рванулись вперед, подняв адский гул, самый страшный за все время путешествия от Кафы.
13
Мимо челна Жмайло проскочила с лежавшими вдоль бортов веслами чайка Сагайдачного.
— Что говорит турок, пан наказной? — донесся сквозь шум волн голос старшого.
— Слева горит Трапезунд, пан Петр. Пан Яцко Острянин с флотом сивоусого Бурлая уже наводит там порядок. А впереди нас горный мыс басурманской страны, за ним, говорит турок, прячется город красавиц… — хрипло выкрикнул Жмайло.
— Пану наказному с десятком челнов оставаться на море! А я с остальными казаками заскочу в город. Пленников, наверно, еще не увели далеко от моря. Никакой пощады басурманам, чтобы и потомкам заказали ходить на православные земли! Пана Богдана с пленником, Нестор, пришли ко мне.
Чайки бросало из стороны в сторону, несло к крутому берегу.
Богдан стоял, упершись ногами в дно челна, чтобы не упасть от сильных толчков. Он с волнением всматривался в почти дикий, скалистый берег, вырисовывавшийся в тумане, прислушивался к возбужденным человеческим голосам, передававшим наказы… В душе молодого, вспыльчивого Богдана зародилось чувство неприязни к Сагайдачному. Но он старался подавить его, — ведь впереди вражеский берег, где в страшной неволе томятся православные люди. Вот против кого нужно направить свой юношеский порыв. Рядом с Богданом сидел пленный и, но шевелясь, ждал наказа. Он не знал, как поступят с ним дальше.
— Ну, Баяр-ака, теперь ты дома, пошли, — произнес Богдан, не оглядываясь на турка.
Челн наскочил на камень и резко остановился. Но сейчас не хотелось расставаться с морем. Ведь на нем остаются челны родной страны. А этот скалистый берег… «Что он принесет мне?» Казаки соскакивали с челнов, подтягивали их к берегу. Турок сидел, будто и не слышал Богдановых слов. Но когда Богдан выбрался на берег, он вскочил, догнал его и, прикоснувшись к его плечу, дрожащим голосом произнес:
— Но казаки убьют меня на берегу.
— Да, могут убить. Но ведь это же твоя земля, Баяр-ака! Можешь остаться со мной, как велел старшой. Если знаешь, где перепрятывается сейчас ясырь, веди туда, казаки отблагодарят тебя за это, — говорил Богдан, не будучи уверенным, что казаки и впрямь оставят пленника живым: такое в походе случается редко.
— Все равно убьют, да… Ясырь должен оставаться на берегу три дня, чтобы не занести гяурскую эпидемию. Потом Зобар Сохе переоденет султанских гяурок, привезет гаремного муллу, в синопском караван-сарае они должны стать мусульманками… — дрожащим голосом рассказывал турок.
— Поведешь? — спросил Богдан, поднимаясь на холм.
— В караван-сарай? Но ведь пленные еще на галерах, в порту.
В эту минуту Богдан в толпе казаков, выходящих на берег, неожиданно заметил войскового есаула, которого не видел ни разу после встречи в Сечи — ни в походе, ни в Крыму. Остановив его, он передал свой разговор с турком, но когда тот начал собирать казаков, не пошел за ним. Свое недовольство поведением Сагайдачного в Кафе, при встрече с польскими повстанцами, Богдан перенес и на есаула. А это оскорбление до сих пор жгло его молодое сердце, не давало ему покоя.