Всеобщий подъем словно течение реки, увлек и Богдана. Многие казаки помнили его еще по Терехтемирову, а за время похода, на Перекоп и к Кафе молодого толмача Конашевича узнали почти все казаки. И поэтому не было ничего удивительного в том, что он переходил из одних объятий в другие, да и сам обнимал и целовал всех подряд.

— О, Богдан! — услышал он и не помня себя крепко обнял заросшего мягкой бородой, безгранично родного Ивана Сулиму.

— Ванюша!.. Сулима! — радостно восклицал Богдан, не сдерживая слез.

На турецкой земле, под лучами палящего солнца казаки упивались неслыханной и желанной победой, о которой мечтали они еще в ковыльных степях Украины.

— А я, братец Ванюша… Или ты уже, наверное, знаешь о моем горе? — спросил Богдан, как-то сразу став грустным.

— Да, слышал, — ответил Сулима, соображая, с чего начать рассказ. — Не повезло нам. Как жаль, что тогда ты не поехал с нами в дальний дозор. Ах, как жаль…

— Да ведь не мог я. Должен был торопиться…

— Как раз об этом я и говорю, Богдан. Тебе, вижу, никто еще не рассказал.

— О чем? — перебил его встревоженный Богдан.

— Не знает! — Иван крепко прижал к себе Богдана. — Селима мы поймали…

— А Христина?

— Давай отойдем немного в сторону, там поговорим. — Сулима совсем тихо произнес: — Врать или сказать правду?..

— Ты шепчешь что-то или я совсем оглох? — спросил Богдан, тряся Сулиму за плечи.

— Шепчу, себя убеждаю… Знаешь… — Сулима посмотрел на толпу. — Знаешь, Богдан, в дозоре мы перехватили отряд Селима…

Заметив, как побледнел Богдан, Сулима скороговоркой рассказал ему о бое с отрядом Селима и о взятии его в плен.

— Только когда я рассказывал об этом старосте, то умышленно кое-что приврал. Староста поинтересовался, что произошло с послушницей, но я заметил, что и этот проклятый шпион тоже покосился на меня, надеясь узнать что-нибудь о своей пленнице…

— Ну-ну… — поторапливал Богдан, пристально глядя в глаза Сулимы.

— Я сказал, что она схватила за горло татарина, которому Селим передал ее, и в Днепре… наверное, утонула вместе с ним.

— А на самом деле?

— На самом деле… Не мог же я порадовать этого мерзавца тем, что татарину удалось убежать вместе с Христиной.

— Убежать? Вместе с Христиной?

— Убежал, проклятый… Они боролись в Днепре, потом он, уцепившись за коня, выбрался на берег, вытащил бедную дивчину, связал ей руки и положил на седло.

— Ах-ах!.. Почему я не поехал с тобой? — простонал Богдан.

— Селима зарубили польские жолнеры — Тарас видел собственными глазами. Они обманули поручика Конецпольского, что не нашли турка, а сами… расправились с ним.

— Погоди! Так, значит, Христину увез Мухамед Гирей. Пан Хмелевский мог спасти ее? Мог, Иван? — Богдан тряс друга за плечи.

— Наверное, мог. Но это… где-то там, в Крыму.

— Боже мой! Собственными руками отдал ее султану… Такой дурень — отправился далеко за море, сотням смертей глядеть в глаза, разыскивая Христину там, где ее и не могло быть. Ах, дурак! Ведь хорошо знал, что Селим, угождая Мухамеду Гирею, отдаст ее мерзавцу, а не отправит вместе со всем ясырем…

— Успокойся, Богдан. Дальше Бахчисарая Христину не отправят. А с Бахчисараем полковник Дорошенко и королевский региментар сделают то, что пан Сагайдачный с Синопом! Нужно спешить в Крым.

Над многотысячной толпой на берегу стоял сплошной гул, прорезываемый зычными голосами атаманов, которые пытались навести порядок. Утомленные тяжелым морским походом, боями, переживаниями и победой над врагом, казаки стали постепенно успокаиваться.

Сулима помог Богдану разыскать в толпе Максима Кривоноса, Ганджу, Силантия и Юркевича. Богдану хотелось найти и старого Мусия Горленко, с которым они ехали сюда в одном челне. Но вдруг внимание всех привлекло событие, происходившее на площади, куда выводили пленных турчанок.

Джулай, увидев Богдана, бросился к нему, схватил за руку и потащил за собой.

— Богдан, пошли живее! Будем крестить турчанок! Под угрозой смерти я заставил Баяра привести мне его эту… Магдалину-Мугаррам… Окрещу ее Мариной, вместо моей покойницы!..

Возле сбившихся в кучку перепуганных девушек-турчанок стоял позеленевший от страха Баяр.

Да разве только от страха? С раннего утра турок развернул такую лихорадочную деятельность, что Богдан удивлялся, как он еще держится на ногах. Неестественная улыбка на пересохших устах свидетельствовала о его крайнем психическом напряжении.