Берег все больше заполнялся казаками. Могучее дыхание многих сотен людей наполняло юную душу Богдана невыразимым чувством бодрости. И в то же время почему-то болезненно сжималось сердце. Не от усталости, поднимаясь на гористый берег, его соотечественники так дышат, а от ненависти и жажды мести. Это сильное чувство передалось и ему… Странно! Где-то здесь в порту, на галерах, истекают, наверное, кровью несчастные пленники, братья и сестры. В благородном стремлении догнать галеры-темницы и спасти бедных людей затрачено столько тревожных дней и недоспано столько ночей. А когда их спасение стало реальной возможностью, спасители будто забыли про них, думают только о мести, только о мести!

Богдан посмотрел на турка. Баяр хорошо понимал настроение казаков, ступивших на его родную землю… На взгорье раздавались выкрики воинов, собиравшихся в курени и сотни. Чувствовалось, что каждый из двух тысяч казаков, выходя на этот молчаливый, окутанный предрассветной мглой берег, знал: после трехмесячного похода главное сражение произойдет именно здесь. И каждый вспоминал излюбленное казацкое изречение — «пан или пропал!».

По приказу старшого возле каждой чайки осталось по одному, по два казака. Они силились выровнять челны в одну линию. А остальные, вооруженные мечом и духом мести, двинулись на скалы и крутые холмы. Крылатые слова — «пан или пропал» — подгоняли и сдерживали, бросали то в жар, то в холод. Впереди, не отрываясь от Богдана, карабкался турок — он вел отряд по косогору к дороге. В голове у него все смешалось, словно туман окутал ее. Никто не вел его на аркане, как поступали обычно с пленными турки. Он может идти по этому косогору и в самом деле привести казаков в город, лежавший вот здесь, за горой. Баяр может повернуть и в противоположную сторону, направиться туда, где пылает Трапезунд.

Но не повернул. А ведь на окраине города, пусть и далеко от морского берега, стоит его усадьба… Там спокойно спят двое его сыновей, там его жена и Мугаррам. Казаки беспрепятственно вступают в город, ибо нападения казаков с моря никто не ожидает. В городе даже охраны не было на такой случай. Баяр помнит, с какой злостью рвались казаки в море, и сейчас, при мысли об этом, его бросает в жар.

— Хороший иезуит-ака! Я заработал жизнь, ведь так? А сохраню ли я ее в родном городе? К берегу моря, где на галерах находятся пленные, нужно поворачивать направо. А Синоп, вот он, впереди… Моя же усадьба там… — сказал Баяр и показал рукой влево.

— Наслаждайся жизнью, Баяр-ака! Можешь идти направо или бежать изменнически, предупредить аскеров крепости. Поступай сам как знаешь, выбирай добро или зло.

Богдан остановился и посмотрел на притаившийся в предрассветной мгле сонный город. Остановился и турок, ибо к Богдану подошел бородатый паша, как Баяр называл Сагайдачного.

Тот тяжело дышал, но не оттого, что поднимался на крутую гору. Он чувствовал, как нарастает в предрассветной тишине страшная волна, которая сейчас зальет кровью сонный город красавиц. Они спят, прекрасные дочери Магомета, и не им оказывать сопротивление их гневу и оружию. Не им, но именно их кровь прольется в это утро…

— Пану Богдану лучше было бы остаться с челнами, — будто между прочим посоветовал старшой. — В городе, в отчаянном бою, наша месть обнимается со смертью. Что говорит турок?

— Я отпускаю его, как обещал. Где-то неподалеку его усадьба, двое детей…

— Хорошо, отпускай… Только если на самом деле решил подарить ему жизнь, было бы лучше оставить его при себе. Да покуда он еще и нужен… Турок станет первой жертвой мести, а он мог бы пригодиться как доломан. Что говорит басурман?

— Он говорит, пан старшой, что пленные на галерах в порту…

— Ат дябел, не о пленных, о войсках спрашиваю!

— Город, войска? Они вон, за бугром… — объяснил удивленный Богдан, поняв, что не о несчастных пленниках сейчас думают казаки.

А старшой ведь тоже казак и в этот дальний путь отправлялся как мститель! К огорчению, почувствовал, что и сам готов был повременить со встречей в порту с невольниками, — другое желание было сильнее. Сагайдачный меж тем окинул взглядом Богдана и турка, словно что-то припоминая, и крикнул одному из казаков:

— Эй, пане казаче! Побудь-ка с басурманом, побереги его, пока пройдут казаки. Чтобы не тронул его какой-нибудь… За жизнь турка пан казак отвечает головой: это наш проводник. За его услугу казакам наш пан Хмельницкий обещал ему жизнь, понял? Скажи: так велел старшой войска. А потом отпустишь его на все четыре стороны. И спеши на галеры, там будем освобождать из неволи наших людей!

Богдан наскоро перевел турку приказание старшого и побежал догонять людей, двинувшихся к галерам.

Высокое, гористое побережье и прижавшийся к нему, стелющийся слоями туман, казалось, задерживали наступление утра. Оно пришло как-то неожиданно, будто призванное сильным голосом суфи с высокого минарета, что стоял в центре города:

— Ашгаду анна, ла илага иллалаагу ва Магоммадан расул иллаги… [104]

Суфи торжественно выкрикивал утренний азан, сзывая правоверных на первую молитву после сна.

И эти выкрики суфи будто послужили сигналом: возле турецких галер, в порту, раздался первый выстрел. Бой с турками начался одновременно на всем берегу. Казаки налетели внезапно, и никому не было пощады. Неожиданное появление казаков в Синопе нагнало такой страх на аскеров, что Многие из них бросались с галер прямо в море.

Затихли призывы, несшиеся уже со всех минаретов города. Суфи с ужасом увидели, как меж глиняными и каменными дувалами запылали жилища, арбы, связки табачного листа. Поднялась стрельба и возле крепости. С воплем отчаяния просыпался «город возлюбленных», тут было не до молитв. Начинался казацкий суд — беспощадный, жестокий. А справедливый ли — это установит история, вместившая столько кровавых стычек племен, рас, классов и народов…