Чвартек с удивлением посмотрел на профессора, который от возбуждения встал и, подняв руку, продолжил:

– Как операция, как физический опыт путешествие это, естественно, было абсолютно излишне, но не как этап размышления, как определенный психологический фактор! Ибо что произошло? Топольный не мог найти решения среди существующих фактов, в плоскости обычных опытов, бросил их, полетел в небо и вернулся на Землю уже со своей великой добычей. Так это и было! Ну что ж, ему немного повезло, правда, ведь это была случайность, что именно тогда он читал Вейля. Ну что же с того? Всегда надо иметь в виду эту долю везения, разума никогда не бывает слишком много… Ведь у каждого из нас на полке есть «Теория относительности».

За окнами было уже абсолютно темно. В эту минуту раздались приглушенные, торжественные звуки: настенные часы отбивали время. Селло вздрогнул.

– О черт, уже пять! Надо спешить! А как вы, коллега?

– Я еще останусь, профессор. Мне нужно закончить статью.

Когда профессор ушел, Чвартек еще минуту смотрел через коридорное окно на потемневший осенний парк, затем отправился этажом выше. Здесь размещались кабинеты ассистентов; его комната находилась почти в самом конце коридора. По пути он миновал закрытый кабинет Топольного: молодой человек находился в Будапеште на съезде физиков. Чвартек вошел в свою комнату и зажег лампу. Помещение было маленькое, с закругленными стенами, тесное, но уютно устроенное. Посередине стоял небольшой стол, по бокам – полки с необходимой литературой, кроме стула здесь было кресло и даже маленький телевизор на столике в углу. После предыдущего обитателя, доктора Лончковского, который с начала учебного года переехал во Вроцлавский университет, остались расписанная драконами шелковая китайская ширма, а также экзотическое пресс-папье с ручкой в форме головки толстощекого смеющегося божка. Чвартек неприязненно глядел на эти предметы, не соответствующие серьезности его положения, но как-то до сих пор не нашел сил убрать следы увлечений своего предшественника коллекционера. Сейчас он сел за стол для записи результатов лабораторных исследований. Когда он их переписал, принялся за статью. Он должен был ее закончить еще сегодня. Это вырвало из его груди обреченный вздох, но дело было срочное – редакция ждала материал. Не оттягивая, он вставил лист бумаги в пишущую машинку и начал печатать.

Хотя в нескольких метрах отсюда за стеной коридора находилось полное грохота помещение с космотроном, сюда не доносилось ни малейшего шороха. Толстый железобетон изолировал все звуки. Чвартек печатал со знанием дела, время от времени перебирая ногами под столом, словно это облегчало ему формулировку предложений, поправляя большим пальцем спадающие очки. Иногда, когда ему удавалась важная часть, он шевелил губами, тихо перечитывал ее и находил превосходной.

«Физические законы действуют, – печатал он, – во всей Вселенной, и весь материальный мир одинаково им подчинен. Брошенный камень свободно падает в поле притяжения Земли или какой-либо другой планеты с постоянным ускорением, и обращение к квантовой статистике с попыткой отменить правила причинности является только уловкой идеалистов, которые…»

Чвартек заметил грамматическую ошибку в предыдущей строке, прочитал предложение и посмотрел на часы: скоро семь. Он вздохнул, стер ошибку ластиком и напечатал еще раз: «или какой-либо другой планеты», – после чего оттянул каретку машинки, которая толкнула пресс-папье, находившееся на ее пути.

«…свободно падает в поле притяжения Земли…» – прочитал Чвартек и вдруг остановился, осознав, что что-то произошло, а точнее, что не произошло того, чего он ожидал: он не услышал стука падающего на пол пресс-папье.

Он повернул голову и замер.

Пресс-папье, слегка наклонившись, скользнуло по разложенным на столе бумагам, набрало скорость как стартующий самолет, прыгнуло в воздух и ткнулось в натянутый шелк ширмы, которая еще долгое время дрожала от удара. Потом все успокоилось. Пресс-папье висело, одним боком прислонившись к шелковой ткани, слегка колеблясь в воздухе. Служащая ручкой деревянная головка божка, разинутая в широкой язвительной усмешке, смотрела прямо в лицо ассистенту, как бы говоря: «Ну и что теперь скажешь?»

Чвартек раскрыл и тут же закрыл рот, издав похожий на сопенье стон.

«Слово стало те…» – мелькнуло у него в подсознании. Затянутая промокательной бумагой нижняя сторона пресс-папье, покачиваясь, демонстрировала чернильные пятна: то зеленое, то два фиолетовых.

Долгое время он пялился на пресс-папье, висевшее на расстоянии вытянутой руки от него. Однако он не осмеливался ее протянуть. Очень осторожно, словно опасаясь спугнуть призрак, он отодвинул от стола стул. Пресс-папье выполняло небольшие колебания: то осторожно напирало на шелк ширмы, то отодвигалось от него на несколько миллиметров и, легонько дрожа, застывало. Ассистент смотрел во все глаза, громко дышал и часто моргал. Он поправил очки, затем даже протер их, энергично надел на нос и на цыпочках обошел угол стола, потом заглянул за ширму, но там не было ничего: полметра пустоты отделяло натянутую на бамбуковые жерди ткань от полки с книгами. Он наклонился над пресс-папье. Теперь оно было напротив лица, так что тень его головы падала на красный тонкий слой лака, покрывающий пресс-папье сверху. Чвартек пересилил себя, вытянул палец, дотронулся. Пресс-папье закачалось, словно подвешенное на эластичной нити, опустилось на несколько сантиметров и вернулось вверх.

Чвартеку стало жарко. Он слышал пульсирующий стук в ушах. Его залил пот. Он сглотнул слюну и теперь уже с отчаянием толкнул пресс-папье вниз. Оно задрожало, оторвалось от шелковой поверхности, подпрыгнуло как мяч и прижалось к ней опять приблизительно в метре над полом. Чвартек еще раз заглянул за ширму, громко кашлянул, затем подпрыгнул и сразу же огляделся, смущенный, проверяя, не является ли кто-нибудь свидетелем его странного поведения. Но комната была пуста.

«Сейчас… только спокойно… – пытался он рассуждать. – Может, его что-нибудь притягивает из-за стены? Но с этой стороны чердак… Склад старья… Там ничего нет. Правда, в нескольких метрах дальше за стеной космотрон, но, во-первых, за стеной противоположной, во-вторых, он неисправен, ну а в-третьих, он никогда не вызывал каких-нибудь феноменов… А впрочем, это все нонсенс, ибо какой же магнит притягивает дерево, бумагу и лак? А может, снизу, из лаборатории, исходит какое-то излучение, что-то вроде невидимого фонтана, на струе которого балансирует мячик?»

Хотя все это было абсолютно невозможным, но Чвартек находился уже в таком расположении духа, что быстро выхватил из бокового кармана похожий на ручку индикатор излучения, который, как и все работники института, постоянно носил при себе, но в стеклянном глазке было темно. В комнате не было ни следа излучения. В течение нескольких последних минут Чвартек не видел пресс-папье; теперь, когда обратил на него взгляд и увидел личико деревянного божка, разинутое в беззвучном смехе, ему сделалось нехорошо. Уродец, казалось, бесстыдно насмехался над силой притяжения. Ассистент зажмурился и, призывая себя к спокойствию, досчитал до ста, после чего осторожно открыл глаза: пресс-папье продолжало висеть.