Ну, насчёт землю рыть — это мне шеф сказал, заместитель полицмейстера. Остальное я выдумал. Но кто сейчас проверит? Начальство без памяти, того гляди помрёт. Не докажет никто.

— Как это?.. — забормотал Бургачёв. — Иван Витальевич лично велели?

— Так точно, — говорю. — Я к нему первому на перроне подбежал, ещё никого там не было. Потом уже санитары подоспели, унесли его…

Эх, семь бед — один ответ. Или грудь в крестах, или голова в кустах. Слова сказаны, жребий брошен, Рубикон перейдён.

— Хорошо, — говорит Бургачёв. Даже обрадовался, что хоть кто-то хочет за дело взяться. — Говори, что тебе нужно. Да поживее.

***

Куй железо, пока горячо, не отходя от кассы. Не успел его благородие дать мне добро, я забегал как хомячок в колесе.

Нацарапал бумажку со списком пунктов на десять и дал на подпись Бургачёву. Его благородие от неожиданности подписал.

Я тут же побежал, не теряя времени, и отжал себе в участке комнатушку — типа кладовки. В одно окно.

Что со мной сделает шеф, когда вернётся… Нет, лучше об этом не думать!

Открыл я форточку в окне кое-как, чтоб свежего воздуха впустить, пошарил по карманам. Денег у меня нашлось шиш да маленько. От награбленного мало что осталось, Альфрид почти всё себе забрал. Сказал, что в банк положит. И вот теперь Альфрид мёртвый, а денежки — тютю. Покойничка ведь уже не спросишь…

Так, здесь стол поставлю, в него бумажки буду складывать и улики по делу. А то прошлый раз отдал улики — как в чёрную дыру бросил.

Метнулся ещё раз к Бургачёву. Тот уже стоит на крыльце, перчатки натягивает.

— Некогда! — бросил мне через плечо.

— Ваше благородие, — тороплюсь, — верните мне значок. Мне работать, а я в шинели без петлиц, без знаков различия. Непорядок!

— Значок ваш с нашивками в сейфе Василия Викентьевича, — отрезал Бургачёв. — Ключ у него. Никак не могу открыть.

И зашагал к пролётке.

Ёлки зелёные! Как быть-то!

Метнулся обратно в участок, смотрю — в буфетном уголке, у самовара, пожилой пристав сидит. Чай хлебает из блюдца. Лицо красное, потное, видно — устал.

Шлёпнулся я рядом на лавку. Он говорит:

— Что, запыхался, малой?

Вспомнил я, как он меня тогда, при ограблении «Красного шара», отпустил. Спиной повернулся, будто не видит. Знал, наверное, что я под прикрытием. Шеф тогда не всем сказал, только Бургачёву, а может, и паре приставов — чтоб не ловили зря.

— Значок мне нужен, погоны, — отвечаю, — а Бургачёв сейф не открывает. Не могу, говорит…

— Так он и не откроет, — пристав усмехнулся. — Его благородие без приказа шагу не ступит. А уж в сейф к его высокородию заглянуть… э-э, брат!

— Что же делать? У меня задание. Куда я без знаков различия?

Задумался пристав. Допил чай, усы расправил, говорит:

— Ладно. Раз такое дело…

Сунул руку за пазуху, вынул свёрнутый клетчатый платок. Развернул на ладони. Смотрю, а в платке значок лежит полицейский. Не новый, потёртый весь.

— Вот, — говорит пристав, — бери. Потом вернёшь.

— Можно?

— Его хозяину уже без надобности. Помер Степаныч, от удара скончался. Хотел вдове его отдать, на память. Ну да ничего, подождёт Зинаида, тебе нужнее.

— Спасибо, — говорю. — Выручили.

— А ты что же, никак взрывателей этих ловить будешь?

— Буду. Пока не поймаю.

Покачал он головой, встал, фуражку на лоб надвинул.

— Ну тогда удачи тебе, малой. Выживешь — генералом будешь.

Глянул на меня как-то странно, развернулся и ушёл.

— Ваше благородие, ваше благородие! Вставайте, ваше благородие!

— Вас ждут великие дела… — пробормотал я, не открывая глаз.

Тут меня прямо подбросило. Что, опять?!

Подскочил, смотрю — нет. Не вокзал, и взрыва никакого нету. Лежу на лавке в полицейском участке.

Как меня сморило, сам не знаю. Помню только, что сидел возле самовара. Потом пошёл у старика-полицейского, что буфетом заведовал, ниток с иголкой попросить. У меня же на шинели дыра, руку можно просунуть. Тот гад-шофёр, оборотень в погонах, шинель палашом раскромсал — прямо на мне.

Помню, присел я на лавку, старичок-полицейский мне чаю налил, а сам за нитками пошёл. Выпил я кипяточку… дальше не помню. Как выключили.