Тут под окном как заорут — я аж дёрнулся. Звук, будто одна толпа гопников другую метелит.

Выскочил на улицу, гляжу — и правда толпа несётся. Ну как толпа, человек десять. Впереди девчонка бежит, торопится, чуть не падает. Ясен день, почему — у мужиков, что за ней гонятся, палки в руках. И рожи зверские. Я бы тоже побежал.

Девчонка меня увидела, заметалась. А я вижу — лицо знакомое. Да это же моя медичка! Молоденькая гоблинка, на врача учится.

— Сюда! — кричу.

Она на меня глянула, узнала. Метнулась ко мне, я её в охапку подхватил. У ней уже ноги подгибались.

А мужики на нас бегут, сейчас налетят. «Держи её! Хватай! Бей!» — орут как бешеные.

Подлетели, морды красные, глаза пьяные. С утра подогрелись, видать. Первый подскочил, девчонку — хвать, и к себе тянет. «Бей!» — орёт.

Не видят, гады, с кем связались?

А тут уже и остальные подскочили. Глаза дикие, будто обкурились чем.

Кричат: «Инороды проклятые! Воду отравили, траву пожгли, младенцев сожрали!»

Крикнул я на алкаша, чтоб лапы свои убрал. Тот не слышит, дёрнул девушку, у той аж платье затрещало.

Выхватил я свой револьвер и дал гаду рукоятью в лоб, как кастетом. Мужик отшатнулся, из брови разбитой кровища брызнула. Его дружбан мне с размаху палкой по башке — хрясь! Ладно, я увернуться успел, по плечу попало. Девушку собой закрыл. Крикнул:

— Кошкин! Отогнать!

Тут мой подпрапорщик и пальнул в воздух из револьвера. Команду рявкнул, прямо над ухом у меня.

Хороший голос у Кошкина. Как в той байке про мужика с собакой и прохожим. «Лежать!!» — и все легли, кроме собаки…

Рядовые Банник и Шнитке винтовки выставили, а там штыки примкнутые — страшное дело. Даже у самых обкуренных мозги на место встанут от такого.

Отбежали мужики, недалеко правда, и давай возмущаться.

— Нечестно! — кричат. — Инородка наша, давай сюда, вашбродь, мы ей покажем!

Ну, Кошкин послал их куда следует. Покричали он, нас обложили добрым словом, и ушли.

— Молодец, подпрапорщик! — говорю. — Хорошо сработал.

А Кошкин обернулся ко мне, хмуро так, и буркнул:

— Рад стараться, господин стажёр. Разрешите спросить?

— Спрашивай… те.

— Для чего мы эту гобку спасали? Его превосходительство господин полковник на плацу совсем другое читал. Что от гобов и оргов одни беды. Что чем меньше их, тем лучше.

Опаньки… Ничего себе заявки.

Глянул я на девушку, а та ко мне прижалась, дрожит вся. На солдат смотрит, на Кошкина, и трясётся.

— Это мой агент, — говорю. — Штатный агент тайного сыска. Понятно?

— Так точно, господин стажёр. Понятно, — отчеканил Кошкин.

Глянул на девушку, как на мусор, и отвернулся. А девушка глазами сверкнула, из рук моих вырвалась и давай платье отряхивать. Брезгливо, как кошка — когда её цапнешь за помытое. И на меня смотрит, хуже чем прапор — на неё.

— Куда тебя отвести? — спрашиваю тихонько.

Гоблинка нос задрала, говорит:

— Домой.

Сказала она адрес, я присвистнул. Кошкин сморщился — злорадно.

— Нет там никого уже, — говорю. — Облава прошла. Я сам видел. Окна разбиты, дверь болтается.

Она охнула, пошатнулась, на шею мне бросилась:

— Дмитрий Александрович! Ради всего святого… Спасите моего отца!

Когда девушка обнимает — это хорошо, приятно. Если девушка симпатичная, ещё лучше. Говорю ей:

— Пошли в участок, посидишь у меня.

Тут все обнимашки и закончились. Выпрямилась гоблинка, платье оправила, и холодно так:

— Я арестована?

Вот как тяжело с ними, девушками…

— Облава идёт, — отвечаю. — Участок сейчас самое безопасное место. Может, и отца твоего там найдём.

— Нет.

Вижу, мой подпрапорщик уже косо смотреть начал. Уж больно я цацкаюсь со своим агентом.

— Тогда отведу как арестанта! — говорю девчонке, жёстко так. — Или на квартиру.

Про квартиру я только сейчас придумал. Должна же быть у сыщика квартирка для встреч с агентами?

Испугалась девчонка, уже нос не задирает.

— Дмитрий Александрович, я знаю место, где безопасно. Дом старейшин. Может, и отец там?

— Хорошо! — рыкнул я для острастки. — Нам как раз туда надо. В целях расследования.