— Закодированные сообщения? — уточнила Марьяхо.

— Да.

— Значит, они могут служить как для того, чтобы связаться с ним, так и для того, чтобы предупредить об опасности.

— Безусловно, — согласилась Элена. — Но это все, что у нас есть, и мы попробуем. Сообщения уже отправлены. Остается только ждать.

При виде фотографий глаза Матиаса заблестели, и он с трудом сдержал слезы. Буэндиа приехал в Кото-Серрано рано утром и нашел старика в баре, где тот макал гренки в кофе с молоком.

— Это я со своим парнишкой, — улыбнулся Матиас, узнав себя на фото тридцатилетней давности. Мозолистой, в пигментных пятнах рукой он провел по бумаге, словно пытаясь пригладить вихры стоящего рядом с ним подростка.

Другой старик, сидевший за тем же столиком, тоже заглянул в книгу.

— Это Ансельмо, помнишь?

— Я с ним сроду не выпивал, — заявил Матиас. — Пока он не обручился с той девушкой из Хереса и она не поставила ему мозги на место.

Буэндиа перелистывал страницы, внимательно следя за реакцией стариков.

— Мыловаренный завод, — сказал Матиас, увидев фотографию какого-то здания. — Его уже снесли, а хороший был завод.

— К нам со всей округи ездили за мылом, — с гордостью вспомнил второй старик.

Оба заинтересовались фотографией кольца с сапфиром. Когда Матиас хотел перевернуть страницу, Буэндиа постучал по ней пальцем:

— Это кольцо вам о чем-то говорит? Знаете, что это такое?

— Какой-то алмаз, похоже, дорогущий, — сказал второй старик. — Но у нас тут алмазов никогда не добывали. Хоть всю провинцию обойди — кругом одни пустоши.

Буэндиа повернулся к Матиасу, который продолжал молча смотреть на фотографию; дрожь в его руках могла объясняться как возрастом, так и волнением.

— Тех, кто побеждал в драке, награждали сапфиром. Вы ничего не слышали об этом, Матиас?

Старик шумно отхлебнул кофе, опустив обе губы в чашку, словно хотел таким неэстетичным способом отделаться от неприятного вопроса.

Как только они вышли на небольшую арену, где в поместье Травесера проводились бои, Буэндиа понял, что Матиасу нужно несколько минут тишины. Старик походил по арене, остановился в нескольких местах и поднял глаза на воображаемую ложу.

— Да, это было здесь, но я никогда сюда не возвращался, — очнувшись, сказал Матиас. — В те времена клетки не было. Дрались по всей арене. А тех, кто прижимался к барьеру, чтобы спастись, тыкали такими же пиками, как у пикадоров, только поменьше. Чтобы продолжали драться.

— Кто приходил на это смотреть?

— Разные люди. Там, во дворе, стояло много хороших машин. Они закатывали в доме пирушку, привозили из Хереса распутных женщин и целые ансамбли фламенко. Но вообще публика съезжалась со всей Испании, не только андалусийцы, но и северяне. Даже португальцы.

— Откуда вы все это знаете, если были здесь всего один раз?

— Люди говорили, я просто передаю. Памяти-то своей я не очень доверяю.

Буэндиа кивнул, глядя старику в глаза.

— Ведь вы здесь дрались, верно? И вам пришлось убить какого-то мальчишку голыми руками. Выиграть бой, чтобы спасти свою жизнь.

Матиас молчал. Его взгляд беспомощно устремился к горизонту. И опять Буэндиа показалось, что из глаз старика вот-вот покатятся слезы. Но тот лишь странно задвигал челюстями, словно жуя табак.

— Да, дрался. Тот мальчишка был из Севильи. Он не был сыном политзаключенного, просто его отец бедствовал и продал сына Маркизику за пять тысяч песет. Заморыш; я был намного сильнее.

— Одним словом, вашу задачу упростили. Но почему?

— Помните, я рассказывал, что у жены Маркизика было два ребенка от него, а два других — от ополченца?

— Да.

— И вы уже знаете, что, убив жену, он сдал детей в приют, всех четырех. Даже собственным детям он не простил предательства матери. Я — второй, то есть младший из детей маркиза.

Буэндиа опешил, но старался не подавать вида, чтобы Матиас не замолчал.

— Маркиз знал, что вы его сын?

Старик снова прошелся по арене, словно что-то ища, потом наклонился, вглядываясь во внешнюю сторону ограждения.

— Видите «М»? Ее вырезал я. «М», «Матиас».

— Он знал, что вы его сын? — настаивал Буэндиа.

— Мы все тут дрались, кто раньше, кто позже, все четверо. Даже моя сестренка, самая младшая. Бедняжку поставили с парнем из Хереса, и все было кончено за три минуты, не больше. Выжил только я. Мне тогда было тринадцать. Он дал мне кольцо и отправил к донье Лусии, деревенской женщине, которая стала мне матерью и заботилась обо мне до конца своей жизни.