Чуть раньше Лео по видеосвязи пообщалась с отцом и Стефани. Оба держали в руках бокалы с газированным сидром и выглядели счастливыми, хотя в улыбках чувствовалась напряженность, и несколько раз всем троим пришлось притворяться, что тягостные паузы между репликами вызваны задержкой вайфай-сигнала, а не их собственным неумением поддержать разговор. «Люблю вас, ребята, — на прощание сказала Лео. — Вас всех». Улыбка Стефани потеплела, стала более естественной.

Лео до сих пор не поделилась с мамой новостью о беременности Стефани. Лучше всего сделать это завтра, думает она, а потом «завтра» превращается во «вчера», и вот завтра уже Рождество, и хоть Лео и не эксперт, но точно знает, что сегодня для этой новости явно не самое удачное время. Пожалуй, она поговорит с мамой когда-нибудь на странной неделе между Рождеством и Новым годом, когда все уже немножко сдулись и устали, но дух веселья еще не выветрился. Лео старается не думать, какую реакцию словосочетание «дух веселья» вызвало бы у Нины.

— Во сколько зайдет Ист? — Мама ищет пульт в диванных подушках, и от этого ее голос звучит глухо.

Лео заглядывает в телефон.

— Наверное, в ближайшие пятнадцать минут.

Обе оглядываются по сторонам. Буквально все поверхности покрывает тонкий слой собачьей шерсти. Кофейный столик заставлен грязными стаканами, возле парадной двери валяются пять башмаков — нет, не пять пар обуви, а пять отдельных ее предметов. Рождественская елка стоит криво, с наклоном влево, хотя с момента установки и мама, и Лео как минимум раз в день вспоминают, что нужно ее поправить. На лестничных перилах болтаются брошенные куртки, в мойке высится гора грязных тарелок, а комки пыли на половике уже основали целую колонию.

— Я за пылесосом, — говорит Лео.

— Я на кухню, — говорит мама.

Ист появляется через восемнадцать минут, как раз когда Лео буквально заталкивает пылесос обратно в шкаф, а мама захлопывает посудомоечную машину.

— Мы с тобой прямо-таки отчаянные домохозяйки, — шутит Лео, немного запыхавшись после их с мамой спринтерского рывка.

— Елка так и стоит криво, — вздыхает мама.

— Считай, в этом ее фишка. — Лео закрывает дверцу шкафа в прихожей и торопливо заправляет за уши пряди волос. — И это же Ист, ему все равно, убрано у нас или нет.

— Мне не все равно, — к удивлению Лео, говорит мама и включает посудомойку. Агрегат мгновенно пробуждается к жизни, его привычный гул создает в доме почти ту же атмосферу, что прежде; посудомойка трудится вместе со всеми обитателями дома, вносит свой вклад в создание уюта. Лео уже и не помнит, когда ее запускали в последний раз. Весь последний месяц, если не больше, Лео ела кашу из одной и той же плошки, которую потом споласкивала и оставляла сушиться на подставке, чтобы на следующее утро не тянуться за ней в шкаф.

У Лео вибрирует телефон. «Черт, надо же, расчувствовалась из-за какой-то посудомойки», — мысленно корит себя она. С таким настроением в Сочельник от Рождества и подавно не стоит ждать ничего хорошего. Если так пойдет, все кончится тем, что она будет рыдать, прижавшись к терморегулятору.

Лео открывает сообщения на телефоне. «Привет-привет», — написал Ист, и она почти слышит, как он произносит эти слова, вполголоса, с легкой улыбкой. Она поднимает взгляд на маму: та тоже поспешно заправляет волосы за уши. За последние месяцы мама заметно поседела. Внезапно Лео кажется, что время летит слишком быстро, что мама стареет и как будто бы отдаляется от нее…

— Ист пришел, — только и произносит она.

— Он стучал? — хмурит лоб мама, и Лео, покачивая рукой, демонстрирует ей телефон. — А просто позвонить в дверь нельзя было?

— Мам, никто давно уже не звонит в дверь. Это тебе не ситком. — Лео и не помнит, как вообще звучит их дверной звонок. — Я открываю? В доме порядок, Ист знает, что у нас есть собака и она линяет. Он не решит, что шерсть Денвера — это декорации к фильму.

Уголком глаза Лео замечает, как мама запихивает в ящик кухонного буфета пачку нераспечатанных писем.

Ист не соврал: он и в самом деле стоит у двери. Выглядит хорошо, волосы не падают на лицо, а зачесаны назад. Лео приходит в голову, что так причесался бы какой-нибудь дедуля перед походом на праздничную мессу. На Исте синяя рубашка, застегнутая на все пуговицы, серая кофта на молнии и — Лео знает не глядя — закрытые черные туфли. Строгая обувь, не то что его всегдашние клетчатые вансы и Нинино худи. Сестра Лео сейчас беспощадно затроллила бы Иста за этот временный вид. Но Лео — не Нина.

— Мило выглядишь. — Она отступает назад, пропуская гостя в дом. — И рубашка милая.

— Спасибо, — благодарит он. — Мне нравится ваша елка.

— Она кривая, — в один голос произносят Лео и мама.

Лео и забыла, что мама тоже здесь. Она оглядывается. Ей кажется, или мама вправду нервничает? Внезапно Лео вспоминает ту ночь в отделении неотложной помощи, вспоминает, как скрипели колеса каталки, как ярко светили флуоресцентные лампы, как мама, задыхаясь, влетела в коридор и как гулко разносились по коридору рыдания Иста.

— Здравствуйте, миз Стотт, — голос у Иста такой же напряженный, как мамино лицо. — Простите, что пришел в самый Сочельник, я просто хотел отдать это, — он показывает коробку, которую держит в руках, — Лео.