– Опоздал? Что… Что это значит? – бомбист побледнел, это было заметно даже в свете тускнеющего фонаря, в котором постепенно кончалось масло.

– Порох за столь короткий срок провернул то, на что у любого другого следователя ушел бы месяц, а то и два. Он отыскал тайное логово бомбистов в Хапиловке и сегодня на рассвете взял его штурмом.

– Клавдия…

– Мертва.

Тихвинцев завыл, страшно и горько. Упал на колени, стал царапать камни и биться головой о клумбу, не замечая боли, а может быть, наоборот, желая причинить себе как можно больше боли. Тут он заметил револьвер, выпавший из рук, и поднял на Мармеладова дикий взгляд, в котором уже почти не осталось человеческого.

– Вы спросили, за что Столетов так ненавидел императора? За то, что Алексашка отнял у него все – крестьян, деньги, имение. К тому же отец лишился надежды на лучшее будущее. Ничего страшнее этого быть не может, – Тихоня зачерпнул пригоршню грязного снега, утер лицо и встал во весь рост. – По той же причине я сейчас ненавижу вас.

Фонарь, в котором окончательно выгорело масло, погас, мигнув напоследок язычком пламени.

И в тот же миг грянул выстрел.

Порох взбежал по лестнице, обгоняя Митю и жандармов, и первым оказался на смотровой площадке.

– Стой! Не сме-е-ей! – орал полковник, на ходу выхватывая свой револьвер.

Он опоздал всего на долю секунды. Пуля, выпущенная во мраке, с отвратительно-влажным чмоканьем ввинтилась в живую плоть, тут же эту жизнь и отнимая. Послышался звук рухнувшего тела и быстрые шаги по влажному снегу.

Полковник, не задумываясь, выстрелил вслед убегающему человеку. Бежит – значит, признал свою вину. Виноват – значит, заслуживает наказания! Он выпустил три пули, одну за другой.

– Попал! – закричал Порох, прислушиваясь к хриплым проклятиям. – Клянусь честью, попал!

Три спички чиркнули почти одновременно, оранжевые огоньки приплясывали на ветру, разгоняя мрак. К ним навстречу шагнул человек, не сразу узнаваемый в неверных сполохах.

– Братец, ты жив? Не ранен ли? – Митя обнял приятеля, ощупывая его плечи и голову – нет ли крови.

– Опасную игру затеяли, Родион Романович! – следователь оглядывался по сторонам, не спеша спрятать револьвер. – Ведь бомбист этот, как ни крути, безжалостный убийца…

– Ошибаетесь, г-н полковник! Вы намедни сказали, что заговорщики против царя разделяют мою прежнюю идейку о преступлении… И были категорически не правы. В этой банде не убийцы собрались, а младший класс церковно-приходской школы! Один за любовь, другой из ревности, третий мстить пытался… Единственная опасность, которая мне грозила – замерзнуть и слечь в горячке. Ночи-то уже холодные.

Жандарм зажег фонарь, который принес собой. В круге света они разглядели раненого, ползущего к дубам.

– А я все же думаю, что это был неоправданный риск. Если бы я поднялся по этой лестнице минутой позже, вас бы уже не было в живых! Пристрелил бы вас… Тихоня.

Он пнул убийцу пониже спины, тот застонал, развернулся и вскинул револьвер, но не успел прицелиться. Унтер-офицер наступил на руку, не давая стрелять. Двое подоспевших жандармов разоружили бомбиста и поставили на колени перед Порохом.

– Ошибаетесь, Илья Петрович. Тихоня убит выстрелом в спину, труп вы найдете за клумбой. А застрелил его как раз вот этот господин.

Он вцепился в короткий ежик волос на затылке и вывернул голову раненого.

– Да ведь это г-н Тигаев, – ошеломленно воскликнул Митя.

– Директор театра? – переспросил полковник. – Он-то здесь каким боком?

Мармеладов усмехнулся.

– И опять не угадали! Перед вами знаменитый артист Малого императорского театра Михаил Ардалионович Столетов.

– Эхма! – унтер-офицер трижды перекрестился.

Порох остолбенел, не находя слов, а почтмейстер прошептал:

– Но мы же сами видели его мертвое тело!

– Мы видели мертвое тело в развороченной квартире Столетова. И опрометчиво решили, что это Столетов. Но артист чудом избежал смерти.

– Вы тоже чудом избежали смерти! – пролаял тот, зажимая рану в левом боку. – Отпустите меня, Мармеладов. Я спас вам жизнь! Тихоня уже готов был выстрелить…

– Это вы врете, – спокойно ответил сыщик. – Тихвинцев не собирался меня убивать, во всяком случае, до тех пор, пока не узнает, где спрятаны деньги. Я был в полной безопасности. Но вы скрывались за кустом и выстрелили, едва Лавр заговорил о вашей ненависти к императору. Испугались, что сын расскажет о прежних грехах то, чего мы еще не знаем?