— Ты очень красивая, — наконец сказал он, и звук его голоса перекрыл взрыв шума со стадиона и первые аккорды песни, на которую нельзя не реагировать аплодисментами и скачками на месте. «Почти весна» означала выход музыкантов на сцену.

— Я знаю, — без тени кокетства отозвалась Милана.

Назар кивнул и резко развернулся лицом к концертной площадке, повторяя беззвучно вслед за солистом:

Сумерки словно бы ждали его, как ждут прихода друзей.

Он вышел из дома еще до восхода — опять не спалось. Да и как спать? Разве можно спать в летнюю ночь, когда свежести воздуха и его напоенности ароматами трав так много, что голова кружится? Он и сам был наполнен воздухом и ночью. Те и не давали ему спать.

Они с Миланой не целовались. Они даже почти не касались друг друга. Лишь изредка их руки оказывались рядом. Они сидели тихонько на крыше, слушая концерт и глядя, как в умытом дождями небе рождаются первые звезды. И ему было так хорошо, так радостно, так светло, что, казалось, лучи прожекторов со сцены меркнут от того света, что внутри. А когда музыканты покинули сцену, ему все еще не хотелось никуда уходить, но пришлось. Потому что пора уже и потому что завтра снова на чертов клондайк. Вся его жизнь — день сурка, в котором теперь появилось что-то новое, чего не было раньше.

Так как же спать, когда приехал под утро, а на душе — столько невысказанного и необъятного, что кружится голова?

Назар стоял на крыльце и прислушивался к ночи. Большой дом в стороне от их маленького домика казался огромной тенью в пространстве, до краев наполненном запахом ночной фиалки, чайной розы, мяты и свежей земли после полива. Хотелось просто лечь на траве посреди двора и дышать, дышать, дышать, пока в голове не станет пусто, пока там не останется ничего, кроме Миланы. Ни его прошлого, ни клондайка, ни ругни копателей, ни той минуты, когда Стах его доломал. Пусть бы там была только Милана.

Да она и была. Чем-то очень большим, непостижимым, недостижимым. И еще тонким, звонким, как цвириньканье сверчка, чего он и не знал в себе никогда. Или знал, но давным-давно забыл, в прошлой жизни, которая закончилась, не успевши начаться. А теперь он словно бы снова там. Обрывает фиалки у матери под окном, пока она спит и не видит. Потом бежит к дядькиному особняку. Останавливается у липы и вскидывает голову.

Небо уже не черное. Мгла постепенно развеивается. И в этом полумраке видна колышущаяся занавеска в распахнутой балконной двери.

Меньше минуты — и Назар уже стоит на балконе. Суетится, торопливо укладывает мелкие нежные цветы на столике. Оставляет их здесь, чтобы, когда она проснется, ей в комнату лился дивный запах. Пусть ей тоже запомнится это время невозможными, невероятными ароматами. Так пахнут, должно быть, звезды, которые они смотрели прошлым вечером на крыше.

Назар разогнулся и снова уставился на занавеску, отчаянно желая и борясь с желанием одернуть ее и заглянуть вовнутрь. Она чуть развевалась от утреннего ветерка, будто бы от дыхания. И в этой предрассветной неге, в сизоватой дымке, из которой ярко проступает светлое, ему казалось, что там и правда кто-то дышит за ней. Назар замер, вгляделся во тьму комнаты. И совершенно ясно осознал — оттуда смотрят на него. И четок тонкий девичий силуэт. И ее духи. И волосы. И блеск глаз — он будто и впрямь их рассмотрел сквозь газовое полотно.

Она стоит за занавеской и наблюдает за ним.

Она стоит — и наблюдает.

Назар сглотнул и задержал дыхание. Замер. И возвращал ей ее взгляд, настороженный, изучающий, тихий-тихий, чтобы не заметил. Несколько секунд оба так и стояли, не шелохнувшись. А потом он судорожно выдохнул. Резко развернулся. Перемахнул через перила и по дереву в мгновение ока опустился на землю, скрывшись за кронами и исчезнув в густом кустарнике. Оттуда, с балкона, не видно.

Почти сразу Милана откинула занавеску и вышла на балкон. Поежилась от свежего рассветного воздуха. Взяв со стола фиалки, прижала их к лицу и вернулась в комнату. Там уже стояла в небольшом кувшине роза. Один лепесток кувшинки, которую Милана вчера обнаружила на балконе уже начинающей увядать, вложила между страницами книги. Фиалки она устроила на соседней подушке, и очень быстро ее сморил сон, глубокий и без сновидений.

И к завтраку она спускалась отдохнувшей, умиротворенной и чувствующей фиалковый аромат, будто витающий вокруг нее. Стах, уже восседавший в столовой и по своему обыкновению ожидавший ее за чтением новостей с планшета, отвлекся от экрана, когда она вошла. Оглядел ее всю от носков до макушки внимательным взглядом и, вроде бы, остался вполне доволен.

— Доброе утро! — густым и будто медовым голосом проговорил он. Шамрай теперь часто включал эдакого мирового дядюшку, будто бы ничего между ними не случилось. И стоило отдать ему должное — пока это успешно удавалось до определенной меры.