Но Аня ее не слышала, прицепилась к опешившему Надиному мужу и горячо просила:

«Лукашик, пожалуйста, подойди к нему, а! Позови к нам».

«Анют, ну как ты себе это сейчас видишь? Не один же он», — растерянно озирался Ковальчук, которого жена уломала сюда явиться только затем, чтобы помирить Аню и Назара, потому как «между ними кое-что произошло, и они запутались». А оно… вот как, значит, запутались.

«Ну и пусть, приведи!» — настаивала Аня, ничего не желавшая замечать.

«Хватит, возьми себя в руки, что люди скажут?»

Ей было все равно. Она ведь тоже видела только Назара. Смотрела только на него и сама ни за что не смела приблизиться. Из всех на свете людей только его гнева она боялась — что ей за дело до прочих?

А люди говорили. Говорили. Конечно, говорили, жаля и не жалея. До тех пор, пока она не рванула прочь узкой дорожкой вдоль реки, желая только одного — исчезнуть в темноте, начинавшей скрывать землю в эту особенную Купальскую ночь.

Теперь уже небо казалось густой вязкой темно-фиолетовой пропастью, в которой едва-едва начинают проглядывать звезды, а река отражала не закатные лучи, а искры огней с берега, где горели костры, вокруг которых сейчас творилось главное действо. Молодежь подтягивалась со всех сторон, кто потанцевать, кто хоровод поводить, кто посидеть у огня.

Пламя — манит. Мотыльки летят на него, не в силах перестать, даже когда уже гибнут. Да и человек перестать не может, как ни болят глаза.

А Назар смотрел на Милану, не до конца еще понимая, что она и есть — его пламя, но и не в силах отвернуть от нее взгляда. Вот бейсболка эта дурацкая, покрывающая голову. Вот глаза — издалека большие и темные. Вот носик — немножко лисий, острый, хотелось коснуться его пальцем и почувствовать кончик — мягкий или нет. Вот губы, вызывавшие единственное желание — ласкать их, как он никогда ничьи губы еще не ласкал. Вот бы они ответили. Вот бы шевельнулись навстречу ему! Назар сглотнул, подхватил один из ароматных травяных венков, в огромном множестве наплетенных девчонками и лежавшими то тут, то там на лужайке, пока стоял в очереди, пытаясь пробиться к столам. Потом забрал стаканчики с вином, завернул в салфетку несколько ломтиков сыра и со всем этим скарбом двинулся к их пледам.

— Была тыквенная водка, но я не люблю, — проговорил он, протягивая ей добытое. — Сними кепку, а.

— Водка посреди лета — это сильно, — съязвила Милана, подняв к нему голову и забирая из его рук вино. — А чем тебя моя бейсболка не устраивает?

— Устраивает, но надо проверить кое-что.

— Ну если тебе надо — ты и снимай!

— Сама напросилась! — заявил он и решительно взял ее головной убор за козырек, стащил его и отбросил на плед, после чего поморщился, изучая узел волос, давая себе слово, что однажды она обязательно разрешит ему заплести ей косу. А после нахлобучил на ее аккуратную головку венок. — Так-то лучше!

Она потрогала венок рукой, аккуратно ощупывая цветы, улыбнулась и пригубила вино. То оказалось густым, очень сладким, с насыщенным ягодным вкусом. И уже после второго глотка ударило в голову. Милана подняла заблестевшие глаза на Назара и весело сообщила:

— Вино больше не приноси, а то я могу начать буянить.

— И что ты делаешь, когда буянишь?

— Я? — подалась она к нему. — Я…

— Ты, ты, — шепнул он. — Мавка ты, а не ведьма. Вот кто ты.

— Одна из моих прабабок была мадьярской цыганкой.

— Серьезно?

— Серьезнее некуда, — негромко проговорила Милана. — Бабушка говорила, я на нее похожа.

— Тогда у одного из твоих прадедов те же проблемы были, что у меня. Крыша от вас улетает, — точно так же негромко отозвался Назар близко от ее лица, видя, как поблескивает ее взгляд в такт огненным языкам костров. Слышал, как от ее губ пахнет вином, и ему казалось, что сейчас они встретятся с его губами. Вот-вот. Почти уже.

— Шамрай! Назар! — услышал он снова, и едва не подкатил глаза от того, что кто-то вклинился. Он нехотя мотнул головой и увидел, как к ним подходит Ковальчук, хмурый и чем-то недовольный.

— Лукаш? — удивился такому повороту Кречет. — Я тебя и не видел даже, не знал, что вы собирались.

— Да ты, кажется, вообще нихрена не видишь, — пробубнил друг, разглядывая Назара и Милану цепкими изучающими глазами. Та, в свою очередь бросила на него быстрый, равнодушный взгляд, и не найдя для себя в «Лукаше» ничего интересного, допила вино и сунула пустой стаканчик в пакет, определенный ими «для мусора». Ковальчук скривил губы, но быстро вернув лицу приличествующее празднику выражение, протянул Назару руку. — Привет!

Шамрай ответил на рукопожатие и кивнул на их плед, мол, падай.

— А Надя где?

— Да они с Аней там… — неопределенно махнул головой Лукаш и присел рядом. — А ты тут что в стороне устроился? Сам чего не сказал, что тоже едешь, могли бы вместе собраться.

??????????????????????????- Это спонтанно было, мы с Миланой решили только сегодня… Кстати, познакомься, это Милана. Милан, это Лукаш, мой одноклассник и друг.

— Здрасьте, — улыбнулась Милана, глядя на Ковальчука.

Тот кивнул.