— Вот и ты сегодня будешь на здоровом питании, а не на бургерах, чтобы не тошнило, — смеялась Милана, фотографируя ставшую недовольной мордочку сына.

А потом у него зазвонил телефон, прерывая их идиллию. Даня спохватился, засуетился, глазища его забегали, когда он увидел имя звонившего на экране. А вслух он проговорил:

— Ма, ты только не убивай меня, ладно? — и принял вызов, моментально преобразившись из переполошенного зайца в уверенного в себе юношу тринадцати лет: — Привет снова! Ты приехал… Класс! Быстро получилось…. а где? Ну я… я в зоопарке. Ага, тут есть зоопарк… ну типа, он маленький… ну и что? Мы тоже первый раз. Ты подходи, в общем. Мы тебя ждем… ну да, конечно, с мамой. Она ж меня здесь одного не оставит…

И Данька жалобно посмотрел на Милану, убирая трубку от уха.

— За что именно я не должна тебя убивать? — уточнила Милана самым будничным тоном.

— Сейчас придет папа. Я его позвал.

— Позвал, — повторила за ним Милана. — Ты понимаешь, что это нехорошо… нехорошо по отношению к другим?

Даня кивнул и осторожно ответил:

— Я хотел, чтоб мы вместе погуляли. Ну как семья. Чтобы и ты, и папа… Ты его только не ругай, я ему это… информацию преподнес не совсем достоверную…

— Хорошо, я никого не буду ругать. Но ты мне пообещаешь, что в следующий раз будешь думать не только о себе, — Милана подняла глаза и заметила оглядывающегося во все стороны Назара. — Вон твой отец…

— Обещаю. Ма, ты же не уедешь? — успел шепнуть Данька прежде, чем Шамрай наткнулся на них обоих взглядом, а сам своего от него теперь не отрывал, наблюдая, как он подходит.

— Да уж не оставлю тебя здесь одного, — рассмеялась Милана и легонько толкнула его в плечо. — Но из своих придумок выпутывайся сам. Я тебе помогать не стану.

— Ай, у меня рабочая заготовка есть, — усмехнулся мелкий и наконец помахал Назару рукой. Тот тоже махнул ему и еще через несколько мгновений оказался рядом, чтобы быстро пожать Даньке руку — так они здоровались уже несколько дней. А потом бодро сказать Милане:

— Ну все. Пост сдал — пост принял! Только расскажи, что делали и что еще хотели.

— А мама уже никуда не едет! — звонко, еще не начавшим ломаться голосом сообщил Даня отцу. — У нее там все отменилось, потому мы остаемся.

Шамрай хмыкнул и потер лоб, из-под которого глянул на Милану. И выглядел сейчас глупо, немного по-медвежьи, боясь оступиться, но отчаянно косолапя. Так и пробурчал, по-дурацки невпопад:

— Ну… ладно… тогда я поехал, раз больше подмена не нужна…

Милана, в свою очередь, многозначительно посмотрела на сына и прошептала, кивнув на Назара:

— Давай…

— Не надо никуда ехать! — заявил Даня. — Все вместе погуляем, а? Давайте? Там бассейн есть, озеро с плотами, можно переправиться. Я никогда на плоту не плавал.

— Да я тоже, я и на яхте не… плавал, — пробормотал Назар и осторожно спросил Милану: — Ты не против?

— Не против, — сказала она, — но никакого бассейна.

— Дань, и правда, давно помирал, что ли? Мало ли, какая там зараза в той воде, а у тебя только затянулось.

— Ну и ладно, — совсем не расстроился Данила.

Ему незачем было расстраиваться. Он знал, что этот день все равно останется с ним навсегда и будет вспоминаться еще долго. Потому что случилось в первый раз и неизвестно, повторится ли. Каждую минуту он боялся, что Назару позвонят из той его, главной семьи, и что он спешно соберется и уйдет. Ну, потому что та семья — главная. И спешил, хватал внимание горстями, впитывал его, не мог насытиться. И Назар, не зная причины, очень чувствовал эту Данину жадность. И сам ощущал ее, не зная, что будет завтра. Но прямо сейчас ощутить ненадолго, каково это — быть одной семьей с ними — стало критически важно. Жизненно необходимо.

Они докармливали зверей, познакомились с парой молодых непоседливых носух, потом сами обедали, устроив пикник в тени деревьев, возле глемпа Дани и Миланы. А после, оставив ее загорать, отправились узнавать про переправу — потому что и правда загорелись поплыть на плоту на другой берег. А Милана лежала на шезлонге под зонтиком и внимательно наблюдала за ними. Тоже откладывая в голове воспоминания и пытаясь понять, как же так вышло, что они в эту минуту — все здесь. И почему так болезненно и сладко наблюдать за этими двумя — большим и маленьким. Очень непохожими и одновременно с тем — одинаковыми. Ей казалось, что Назар и сам такой был в детстве — худой и длинный, с острыми коленками и звонким голосом. Вот только шансов узнать собственного отца ему не дали. Это ей врезалось в память и пусть было выброшено — Назар воскресил последним разговором, когда зачем-то решил сказать спасибо.

Когда они сошли на воду на плоту вместе с инструктором, она взяла камеру и подошла ближе к берегу. Теперь снимала видео. Этих брызг воды и счастливых голосов не заменит ни одна фотография. Ей тоже хотелось забрать с собой этот день, хотя она ждала, что он пойдет совсем иначе, пока Данила не провернул свою хитроумную интригу. Ну и пусть провернул. Когда бы она еще посмотрела на такое невероятное зрелище — эти двое вместе. И Дане так нужен Назар… никто не заменит…

Глаза защипало, но это от солнца. Она продолжала снимать. Теперь Назара. Высокого, большого, чернявого… красивого до невозможности — оказывается, у него волосы вьются, когда отрастают, а глаза все такие же — всё в них, так и не научился скрывать. Плечи сделались еще шире, грудная клетка натягивает серую футболку с броским рисунком. Руки эти жилистые, по-мужски крепкие, мускулистые, с плетеными фенечками на запястьях, неизменной соколиной головой на пальце и татуировками на смуглой коже, волоски на которой за лето от солнца выгорели, став золотистыми. Она давно уже обратила внимание на новые рисунки на предплечьях. На левом — птичьи крылья. На правом — что-то с компасом. Внимание обратила давно, в памяти отложила и запрещала себе думать о том, что значения этих символов в его жизни сегодня совсем не знает. И спрашивать нельзя. Нельзя ни в коем случае. И потому, чем дальше они отплывали, тем легче она отговаривалась от себя, теперь снимая уже не Шамрая, а все отдаляющийся плот. И лишь когда ребята оказались на том берегу и помахали оттуда ей, она махнула в ответ, выключила камеру и вернулась на шезлонг, дожидаться их. И изучать свои чувства, которые пугали ее — слишком их было много. И слишком они были противоречивы.