Но только в этот раз Шамрай отчаянно хотел все сделать правильно. Не как тогда… когда их первый раз случился в трейлере в егерском хозяйстве, а правильно. Чтобы она знала, чувствовала, была уверена, не сомневалась в том, что ее обожают. Спустя столько лет и после таких обид она заслуживала этого.

Да и он… пусть не заслуживал, но хотел. Для себя тоже хотел.

Оставалось дело за малым. Купить билеты, арендовать машину и снять номер в той же гостинице, что и Милана. Этому он и посвятил остаток дня. А еще сообщениям ей, которые она не читала до самого вечера, а потом одним махом они оказались просмотренными.

«Прости, я занята».

«Понял, отстал, до завтра».

Если бы только она знала, как он ждет этого самого завтра.

На показе Милана его не видела. Оно и понятно, он слишком далеко сидел, а у сцены этот яркий свет и вспышки фотокамер. И толпы обнаженных тел всех возможных расцветок, победоносно шествовавших перед зрителями, будто чеканя на века постулат о том, что именно красота, а не что иное, спасет этот мир. Впрочем, Назар их и не различал из своего угла. Ждал, когда покажется Милана, и ее выделил сразу.

Следовало признать, эта девчонка рождена для подиума. Самая статная, самая яркая. Самая озорная. От ее улыбок, посылаемых в зал, у него потели ладони и иголки бегали по пояснице. Назар тысячу лет не видел ее такой. И не видел ее вживую настолько не одетой тоже — с самой молодости, когда она щеголяла в почти неприличных купальниках по усадьбе Стаха… или отправлялась купаться на пирс у хаты по-над рекой.

Милана появлялась и исчезала, а для него словно весь мир замер — на ее груди, животе, бедрах и длинных, сильных, как у породистой лошадки, ногах. Глядел и наглядеться не мог. И даже зная, что глядят другие, с ума сходя от напомнившей о себе первобытной ревности, твердившей, что нужно закрыть ее собой, чтоб не смотрели, все-таки признавал: эта женщина рождена, чтобы быть вот там, на подиуме, в ярком свете. Как жаль, что он в молодости этого не понимал. Как жаль, что даже не думал об этом. Какая же жесть, что он хочет ее еще сильнее, чем тогда.

Вот она в самом конце, последняя, с белоснежными крыльями. Ее за руку вела модельерша. Они улыбались друг другу, как старые подруги, и посылали воздушные поцелуи в зал. В ту секунду Назар на него и наткнулся. Его взгляд следил за Миланой, и лишь на мгновение мазнув им по гостям с другой стороны сцены — заметил. Давида Коржицкого, пожиравшего Милану не менее голодными глазами, чем сам, — он заметил. И не поверил себе сначала. Показалось. Что этому полудурку тут делать? Надеялся же, что проехали. Тряхнул головой — и нифига. Не развеялось. Этот баклан, ничего на земле не видя, жадно и липко ощупывает взглядом Милану.

Назар едва с места не сорвался в ту же минуту. Ослепила вспышка фотоаппарата, вырубая все прочие чувства, кроме единственного — дикого желания заявить: моя! Где бы ни была, куда бы ни отправилась, что бы ни делала! Кулак на колене — сжался. Шамрай, как животное, готовое к броску, подался вперед. И вмиг все закончилось. Коржицкий исчез за телами поднимавшихся со своих мест людей, и Назар не успел понять, как попасть туда, к нему поближе. Как корова языком слизала. Немного подбадривало то, что Милана тоже уже ушла… куда? За кулисы, что ли? Может, она даже не в курсе, что Коржицкий тут? Не могла же… так упоенно, так голодно целоваться с ним и в то же самое время ждать тут своего хахаля? Бред ведь.

Как и тогда, много лет назад, тоже был бред, а он поверил.

Сейчас — нельзя.

«Нельзя», — сказал себе Назар, допил бокал виски, оказавшийся в руке, и поднялся со стула, позволив толпе вынести себя наружу, на улицу, где под вечерней иллюминацией из тысячи огоньков и экранов продолжился праздник, который казался ему чем-то крайне далеким, ненастоящим, словно из другого мира, не с ним. Где он со своими недрами, и где Милана, которая всегда на вершине? Даже этот ее Коржицкий — отличное приложение к статусу звезды.

И вопреки собственным запретам, Назар все сильнее заводился, не понимая, как ему приблизиться к Милане, когда она работает. Так до окончания торжественной части ни черта и не придумав, он поплелся на афтерпати — приглашение от Дарины включало и его. Уж там-то Милана точно могла бы быть посвободнее, он бы подошел, и он… он бы попробовал сказать ей обо всем, что так долго его мучит. Господи, столько лет мучит!

Букет разноцветных тюльпанов в руках казался ему похожим на надежду быть услышанным. Заказал их еще накануне, перед вечеринкой — доставили в клуб. Он забрал его у курьера и двинулся внутрь, чтобы еще через пять минут отправить эти чертовы цветы в ближайшую урну.

Милана и Коржицкий стояли едва ли не на всеобщем обозрении — она явно собиралась танцевать, а Давид преградил ей дорогу. Он протягивал ей ладонь, а она вкладывала в нее свои пальцы. Чтобы вместе с ним исчезнуть где-то среди танцующей толпы и больше уже не появиться. В то время как Шамраю жаром полыхнуло в лицо и прямо там он чуть не подох, не понимая, как бороться с собой, которым опять овладели демоны.

Дежавю.

Чертово дежавю, от которого не скрыться, которое можно только попытаться залить.