— И что ж вы не празднуете, а? Вдвоем, наедине, далеко ото всех… Располагает же ситуация. Или он у тебя настолько рафинированный, что типа до свадьбы — ни-ни? Похвально… совсем не то, что мы с тобой, да? Что только ни вытворяли, помнишь?

— Не помню.

— А я помню… я помню, у тебя всегда все мокрое было, стоило мне прикоснуться. У тебя и сейчас там… тоже… Я помню, как ты выглядишь, когда хочешь меня, дикаря недоразвитого. У тебя глаза такие же, голодные… — все наступал он.

— Замолчи! — вскрикнула Милана и влепила ему звонкую пощечину.

Щека его вспыхнула, но он даже не отшатнулся. Что ему ее удар? Как комашка. Ему было гораздо больнее там, в середине, куда она ударила куда как раньше. Руки отвести Милана не успела — он поймал ее за запястье и поднес к лицу. Колебался лишь мгновение, а после впился поцелуем внутрь ладони, царапая кожу щетиной и лаская языком.

Она дернулась, пытаясь вырвать ладонь из его пальцев, но ни черта не вышло. Чувствуя ее сопротивление, он лишь обхватил ее другой рукой и притянул к себе. Тесно, так, что ей трудно стало дышать. А еще через секунду остатки воздуха он вышиб тем, что жадно приник губами к ее шее, выступавшей из воротника халата. Теплая. Гелем для душа пахнет. И острые ключицы, призывно выпирающие — те же. Его повело, и остатки сознания залило красным цветом. Если он не получит ее сейчас, то просто сдохнет.

?????????????????????????? Но Милана продолжала бороться. Тяжело дыша, упиралась руками ему в грудь и отворачивала лицо. Он на мгновение отстранился, глянул в ее глаза пьяными глазами и прошептал:

— Какая ты… — и зашарил по талии в поисках пояска от халата, а после того, как нашел, дернул его конец вниз, развязывая. И его ладонь тяжело легла на ее грудь, в то время как она снова почувствовала его щетину — теперь уже на своих губах. Шамрай быстро задышал и толкнулся языком ей в рот.

Она снова дернулась, отчаянно стараясь стряхнуть его руки с собственного тела. Понимала, что силы не равны, но и сдаваться не собиралась. Он — чужой мужик. Тогда, давно — она этого не знала, а теперь знает. Он — чужой.

— Что ты творишь! — зло выдохнула она ему в губы, разрывая поцелуй, который он навязывал ей.

— Хочу тебя, — прорычал он в ответ и резко подхватил ее на руки. Все вокруг нее закружилось, и она уже не понимала, где стены, где потолок, что происходит с ней и для чего. Поняла только когда оказалась на постели, распластанная по одеялу, расхристанная, взъерошенная и глядящая на него, нависающего сверху, все еще одетого, хоть и изрядно помятого.

Подхватилась, рванула к спинке кровати, в то время как он совсем не собирался ее выпускать. Ухватил за лодыжку, подтянул к себе. Слабо что соображая, снова впился губами в ее рот, придавливая своим весом и не позволяя снова ускользнуть. Милана не знала, куда ей деваться от его рук, губ и запаха. Ей казалось, что он повсюду. Даже сквозь ткань его одежды — она чувствовала его, а себя — беззащитной настолько, что хотелось забиться куда угодно, хоть под кровать, лишь бы только он не видел ее такой. Впрочем, что он видел? Ошалел, окончательно ошалел от того, что дорвался до ее тела, до ее кожи, до нее! Хотелось трогать, хотелось ласкать, снова и снова пробовать ее вкус, пропитываясь им хоть на какое-то время. Себя пометить ею, а ее — собой. Как уже было когда-то и в то же время совершенно иначе. Это же была Милана. Это была его Милана. Единственная женщина, от которой он терял голову и испытывал столько чувств одновременно, сколько никогда и ни с кем.

Когда разводил в стороны ее ноги коленом, преодолевая сопротивление, от нетерпения дрожали пальцы — с трудом справился с собственной ширинкой. В голову окончательно ударило, когда понял, что на ней совсем нет белья. Все это время на ней не было белья. Кричала на него, велела уходить — а сама без трусов. Дурочка… Как же ему уйти? Назар коснулся пальцами мягкой плоти и с удовлетворением заметил, что его ладонь мгновенно сделалась липкой от влаги, разлившейся между ее бедер. Поднял к лицу собственные пальцы, совершенно охреневшими глазами впился в поблескивающую смазку и с глухим стоном коснулся ее языком, узнавая заново вкус. Хотелось губами ласкать ее там, куда она не пускала. И страшно было, что тогда его окончательно поплавит. Он и без того на грани.

Снова накрыл ее тело своим, вгляделся в ее дурные глаза и, словно бы прося, выпрашивая, прошептал:

— Милана…

А после толкнулся вперед, с первого раза оказавшись внутри. Будто бы вняв его просьбе, она приняла его сразу, всего, целиком, сдаваясь. Как загнанная в ловушку дичь, которой больше некуда деться.

Она молчала, чувствуя его отчаянные толчки. Волнами на нее накатывали воспоминания, сменяясь новыми, незнакомыми ощущениями, от которых она теряла голову. Чтобы не снесло этим внезапным штормом, Милана из последних сил удерживала себя на краю сознания, вцепившись в его плечи дрожащими руками. И сама не понимала, чего хочет — чтобы все скорее закончилось или длилось вечно.

Назар и раньше угадывал, чего ей нужно, по малейшему вздоху. Теперь же, ведомый граничащим с жизнью и смертью желанием доказать ей бог весть что, он готов был сдохнуть здесь и сейчас, если только не даст ей кончить. Жажда ощутить всем телом ее оргазм сделалась сильнее собственных потребностей. Плевать на то, что нетрезв, плевать на то, что у самого секса не было уже много месяцев. Это Милана. Его Милана, а значит он попросту не имеет права облажаться. И потому исступленно и не останавливаясь двигался в ней, не давая себе передышки, обводил языком ее соски, все такие же чувствительные, но ставшие крупнее и темнее после родов, чуть прикусывал, ласкал руками, не оставляя ни себе, ни Милане пространства для того, чтобы думать о чем-то еще, кроме того, что они наконец снова вместе. Пусть не так, как ему мечталось, пусть не так, как она была достойна, но разве мог он что-то еще сделать сейчас, кроме этого? Чтобы доказать. Чтобы просто доказать ей. Она — его единственная. А он — ее. И больше ничего не имеет значения, что было в их жизни, такой дурной, бестолковой, но все-таки вернувшей их друг другу.