Оправдывается. Себя уговаривает.

Значит, и я не должен переживать о тех, кто хочет ее. Ведь она всегда будет хотеть только меня. Мы созданы друг для друга.

– Оставь идею вернуть меня, ладно? – Она отворачивается к окну. – Чтобы мы больше не ссорились из-за этого. Лучше сосредоточься на том, что для тебя сейчас важнее. Я, кстати, горжусь тобой. За то, что ты не бросил Эмилию, не отказался от отцовства.

– Оно, кстати, никак не мешает нам быть вместе. – Замечаю я.

Мариана задумчиво теребит прядь волос, накручивает на палец, терзает зубами нижнюю губу.

– Мы ведь едем… проститься с бабушкой, да? – Тихо произносит она через минуту. – Скажи мне правду.

– Мать сказала, мы можем не успеть. – Честно отвечаю я.

– Мы должны успеть, так что тебе лучше поднажать.

* * *

Палата наполнена светом до самых краев. И этот свет такой резкий, что чувствуешь себя под ним обнаженным. Мы входим, мама встает со стула и подходит ко мне. Короткое объятие, она опускает руки и переводит взгляд на Мариану. Хмурится, медлит, но, не встретив сопротивления, подходит ближе и заключает ее в объятия. Между ними устанавливается короткое перемирие.

– Как она? – Спрашивает Мариана, приближаясь к постели бабушки.

Провода, приборы, белые простыни. Бабуля кажется крохотной, ее голова тонет в подушке. Глаза закрыты, вены на руках выпирают неравномерными синими нитями, кожа кажется серой и полупрозрачной.

– Вчера отказалась пить и принимать пищу, и я забила тревогу. – Голос матери звучит виновато и тихо. – Она лежала и почти не реагировала на меня, как будто сильно устала. Ее дыхание едва прослушивалось, и я вызвала скорую. Уже в больнице она впала в беспамятство, и сегодня врачи сказали, что она уже не поправится, и ей осталось несколько часов.

– Бабуля. – Зовет ее Мариана, усаживаясь возле постели. – Бабуля Хелена? – Берет ее сухонькую ладонь, сжимает в своей руке. – Ты слышишь меня?

Мать отворачивается и украдкой смахивает слезу.

– Что мы можем сделать? – Спрашиваю я, опускаясь на стул с другой стороны от кровати.

– Ей не больно, так сказал врач. – Мама стискивает челюсти, подбирая слова. – Просто побудьте рядом, поговорите с ней, поделитесь новостями. Хелена должна знать, что не одна в такой момент.

Я беру бабулю за руку, ее кисть прохладная и почти невесомая.

– Бабушка, мы так виноваты. – Всхлипывает Мариана. – Нельзя было оставлять тебя одну.

А я молчу, уставившись на ее умиротворенное, расслабленное лицо. Бабуля начала угасать уже давно, и мы действительно виноваты, что были так невнимательны к ней. Мне следовало приходить чаще, помогать ей с садом, нельзя было, в конце концов, отпускать ее обратно в Сампо – в ее одинокую квартиру. Возможно, Хелена осознала, что ей больше незачем жить, и решила уйти.

– Принес тебе воды. – С этими словами в палате появляется Лео.

– Поставь. – Мать забирает у него бутылку и оставляет на тумбочке у изголовья кровати. – Пойдем, пусть дети побудут с ней.

Он лишь успевает поздороваться с нами взмахом руки, и затем она его выталкивает из палаты.

– Я жалею, что мы не познакомились с бабушкой раньше. – Стирает влагу с щек Мариана. – Если бы мы общались все эти годы, все могло быть по-другому. Так мало времени у нас было, так мало!

– Харри тоже мог бы навещать ее чаще. – Тихо произношу я. – И я мог бы, только мне это в голову почему-то не приходило.

От подступающих слез жжет глаза.

– Бабушка, это Мариана. Я люблю тебя, слышишь?

Ее грудь приподнимается на вдохе – медленно и едва заметно.

Если бы все в мире вовремя говорили «люблю», то он не был бы таким жестоким.

Я закрываю глаза, и передо мной проносятся все самые яркие картинки из раннего детства: мы с бабушкой на рынке, покупаем саженцы, мы с бабушкой в ее саду – наблюдаем, как божья коровка забирается на самый верх подсолнуха и взлетает с краешка солнечного лепестка, мы с бабушкой во дворе ее дома – она велит мне не реветь из-за разбитой коленки и обещает, что до свадьбы все заживет.

Она кормит меня любимой ухой, блинами со сметаной, стряпает манник или калитки – такие маленькие открытые пирожки из пресного теста. А вот мы вместе с ней пускаем кораблики, встречаем закат на поле, вырезаем снежинки из белой бумаги и прилаживаем к ледяному окну.

Я вспоминаю все ее шутки-прибаутки, ее карельские сказки на ночь и, конечно же, йойк – эти народные песнопения особенно красиво звучали у озера, там, где эхо разносило ее голос далеко по бесконечной глади воды и среди тонких макушек сосен.