– Я говорил, что у меня аллергия. – Тихо отвечаю я.

И смотрю на нее, как загипнотизированный, в то время, как мой пульс беспощадно ускоряется.

Девчонка складывает руки на груди, медленно вдыхает и выдыхает. На ней теплые носки, короткие шортики и белая рубашка в розовую клеточку, концы которой завязаны в узел на животе. Я замечаю полоску светлой кожи над поясом ее шорт, аккуратную впадинку пупка и нервно сглатываю.

– Не обижай его, пожалуйста. – Просит меня Мариана.

Ее взгляд перемещается на котенка.

– И не собирался. – Почти шепчу я.

Между нами впервые происходит что-то похожее на осмысленный диалог, и это меня потрясает. Никто не фыркает, не угрожает и не оглядывает другого с ненавистью.

– Я поставила твой сок в холодильник. – Возвращая на меня взгляд, говорит сводная сестра. – Ты же любишь холодный?

Откуда она знает?

– Просто так подумала… – Добавляет она, краснея.

И облизывает губы.

Меня словно электрический разряд пронзает от этого неосторожного движения. А в пах опускается горячая тяжесть. И я спешу отвернуться и открыть холодильник. Беру сок, открываю крышку и пью. Дрожащая рука меня подводит, и несколько капель скатываются по подбородку и падают на ткань футболки.

Я вытираю рот ладонью.

Нужно просто отдышаться. Просто прийти в себя.

Мне приходится в очередной раз напомнить себе, что я должен ненавидеть эту девчонку, а не желать трахнуть ее каждую гребаную секунду.

– Нужно замыть. – Мягко произносит Мариана, когда я оборачиваюсь. Она смотрит на расплывающееся по моей футболке пятно. – Иначе потом не отстирается.

Волосы падают ей на плечо, и она откидывает их назад. Каждый раз, когда я вижу, как изгибается ее тело, каждый раз, когда она улыбается, или когда нежная кожа на ее щеках румянится от смущения, это происходит снова – меня бьет током по самым чувствительным местам.

– Мяу, – приводит меня в чувство жалобный голос животного.

Котенок трется о мою ногу головой.

– Если хочешь, я могу сделать это. – Предлагает Мариана. Делает шаг и осекается. – В смысле… Если ты снимешь футболку и отдашь мне.

– Не стоит. – Отвечаю я, обводя глазами ее взволнованное лицо.

– Угу, – она кивает, – я просто… хотела помочь…

– Осторожно! – Предупреждаю я, когда ее рука ложится на край стола и едва не задевает стоящую на краю кружку.

– Ой. – Девушка отдергивает руку. – Это… любимая кружка Харри. Она мне очень дорога. Спасибо.

Я ловлю себя на мысли, что хочу разбить эту кружку. Немедленно. Ударить о каменный пол, чтобы увидеть, как она разлетится вдребезги. Здесь все напоминает о моем отце – даже она, эта робкая девчонка, которая смотрит из-под опущенных ресниц и так отчаянно желает мне понравиться.

Что, если она тоже только притворяется? Ведь это делают все вокруг. Минуту назад я готов был поверить ей, а теперь опять тону в сомнениях.

Мы смотрим друг на друга, и я снова прокручиваю в голове наши конфликты, как кадры кинопленки: все случаи, когда я обижал ее грубыми словами и резкими фразами, когда унижал ее и доводил до слез.

Но во взгляде Марианы ни тени обиды, ни капли злости. Она не из тех девушек, которых обсуждают с друзьями в душевой, и подробностями близких отношений с которыми делятся с товарищами по команде. Она – другая.

Мое горло сжимается.

Я должен желать для нее самых изощренных наказаний, должен хотеть причинить ей боль, унизить, воспользоваться ею и тут же забыть. Но теперь… теперь я в замешательстве. Мне хочется защитить ее от всего мира. И это неправильно. Чертовски неправильно.

– Они мило смотрятся, правда? – Улыбается она, поворачиваясь к дверному проему, через который все еще можно видеть танцующих мать и Лео.

– Это ненадолго. – Сухо замечаю я.

Лео – самый приличный из всех ухажеров, которые были у моей матери. Спокойный, терпеливый, заботливый. Но до него у нее были разные мужчины – много разных мужчин. А сколько еще будет после?

– Почему? – Мариана хлопает длинными ресницами.

Она кажется искренне удивленной.

Я не дышу, глядя на нее. Мне просто больше не хочется дышать. Стены смыкаются, и эта девушка замещает собой даже воздух. Нельзя позволять ей делать это.

– Любые отношения заканчиваются, лучше вообще не начинать. – Усмехаюсь я.

И ухожу.

Нельзя ничего чувствовать. Лучше быть пустым – снаружи и изнутри. Ни привязанностей, ни злости, ни сожаления. Ничего. Пусть лучше мне будет плевать на всех вокруг. И на нее. Я не хочу Мариану. И думать о ней больше не собираюсь.

Мне все равно.

Мариана

Утром я первым делом проверяю комнату Кая. Она вновь оказывается пустой. Хвостик деловито забегает внутрь, и мне приходится войти следом.