— Хех… — горько усмехнулась Рина.

Поднимающийся из-за горизонта Эрцилль осветил ее лицо холодным, голубоватым светом. Она была совершенно непохожа на себя прежнюю: осунувшаяся, уставшая и будто бы внезапно повзрослевшая, она, выложив на коленях какую-то смесь трав и бумагу, пыталась сделать самокрутку, раз за разом проводила языком по листу, но тот все не давался.

— Сраный Цацат опять стырил мою трубку… Говножуй…

— Ого, какие словечки, — усмехнулся удивленный Келеф. — А мать по губам не надает?

— Пошел ты… — процедила сквозь зубы Рина. — Агрх!

— Э… Дайте-ка я, ага?

Он протянул руки, и девушка, казалось, была рада избавиться от надоевших ей трав и бумаги, яростно спихнув это дело на своего слугу. Келеф же, привыкший к такому за годы жизни сперва в интернате, а затем и в общежитии, ловкими движениями пальцев скрутил самокрутку и, чуть приподняв маску, скрепил ее слюной. Только после этого он чуть смущенно сказал:

— Я не заразный… Даже зубы чищу. Дважды в день.

— Молодец, молодец, — усмехнулась Рина, перенимая у него из рук самокрутку и ловко зажимая ее в зубах. — Собака…

С этими словами, она протянула руку в комнату и поднесла к лицу тлеющую палочку благовоний, прикуривая от нее самокрутку и глубоко затягиваясь. Прикрыв глаза, она откинулась назад, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и медленно, устало выдохнула едкий дым. Еще затяжка, и она протянула папиросу своему собачьему знакомому. Келеф аккуратно зажал ту меж пальцев, затянулся, едва сдерживаясь, чтобы не закашлять.

— Вредно… Между прочим. — на выдохе выдавил он из себя.

— Знаю, — хитро улыбнулась Рина. — Поэтому и запрещают.

Повисла тишина, которую ни он, ни она нарушать уже не хотели. Самокрутка гуляла из рук в руки, и с каждой затяжкой горячего дыма из головы уходили тревоги, заботы, мрачные мысли. Оставалась лишь меланхолия и белый шум от бьющего по шпилю косого дождя.

— Пошло оно всё… — вздохнула, закрыв глаза, Рина.

— Что именно?

— Всё. И все. Риной они, сука, дочь назвали…

— Что в этом плохого?

— А что хорошего? — девушка горько усмехнулась, обнажая зубы. — Назвать дочь в честь кого… В честь лицемерной суки? Келеф, мне же плевать на этих людей. Мне на всех на них глубоко плевать, понимаешь?

— Зачем тогда им помогаешь?

— А потому что… Ай, неважно…

Юноша вздохнул, придвинулся чуть ближе. Если до этого момента он смотрел на город, где один за другим гасли огоньки, то теперь он пристально смотрел в усталые, тронутые крошечными морщинками глаза.

— Рина.

— Госпожа Рина, вообще-то…

— Рина. Объясни мне.

— Ну ты и скотина… Ты в курсе? — она слабо улыбнулась. — Ладно, ладно, выводи на чистую воду, давай. Тебя ж за этим Фрида послала?

— Я не знаю зачем она меня сюда привезла, — честно признался Келеф. — И зачем подарила тебе тоже не знаю.

— Да плевать. Как и на людей этих. Знаешь почему? Потому что я могу. И должна. Вот такая дилемма, хочешь верь, хочешь нет. Тебе должно быть наплевать на людей, чтобы править хорошо, но при этом все должны думать и видеть, что ты только о людях и заботишься.

— Все ради власти?

— Все ради… Агрх! Да отвяжись ты от меня! Пристал, как пиявка… Возьму, сбегу отсюда к чертям собачьим… Хех, собачьим, ага…

— И почему еще не сбежала? Что тебя останавливает? — Келеф не отступал, продолжал сыпать вопросами. — Миам? Только и всего?

— Нет, не миам! Да его можно… Да на Эрцилле, говорят, вообще целое озеро миама есть! Да я… Агрх, Келеф, жопа собачья!

Он ничего не говорил. В девушке закипала ярость, но злилась она отнюдь не на собеседника. Все складывалось ужасно несправедливо, совсем не так, как ей обещала в детстве мама.

— Просто… А как они тут… Ну…

Она громко шмыгнула носом, пухлые губы предательски задрожали.

— А как они без меня..? Тут ведь все… Развалится…

По бледным щекам побежали слезы. Она уже не могла сдерживать их, да и не хотела. Плечи содрагались от плача, пока Рита из дома Сеотосов, проклиная судьбу и свое происхождение, плакала над теми, на кого ей наплевать. Над теми, кому она врала. Над теми, кем должна была править.