В стороне на бетонном полу лежал черный могильный камень, похожий на вырванный с корнем зуб: полированный верх и массивное, грубо обтесанное основание. На лицевой грани было выбито:

В этом коротком тексте просматривались как минимум две неточности. Одна неточность была явной. «Колонель» означает «полковник». Альфонс Ребане никогда не был полковником. Он был штандартенфюрером СС. Этот эсэсовский чин можно, конечно, приравнять к армейскому «полковник». Но это все равно что назвать полковником капитана первого ранга.

Вторая неточность была не столь очевидной. Сомнение вызывала дата смерти. В свете того, что мы узнали, она могла быть другой. Или даже ее вообще могло не быть. Никакой.

Янсен мельком взглянул на элитный гроб, более внимательно осмотрел надгробный камень и наконец подошел к старому гробу. Приказал:

— Откройте!

Ни я, ни Муха, ни Артист не шевельнулись. Открывать гробы не входило в обязанности охраны, кем мы при Томасе состояли. Пришлось этот приказ выполнять прапору и самому Томасу. Они сняли крышку и отставили ее к стене. Томас, человек по натуре своей обходительный, услужливо повел рукой, как продавец, предлагающий покупателю полюбоваться товаром. Янсен молча уставился на содержимое гроба. Томас сунул в гроб руку, извлек какую-то большую изогнутую кость, бело-серую от ветра, дождей и альпийских чистых снегов, и продемонстрировал ее Янсену, объяснив почему-то по-немецки:

— Pferd. [3]

Янсен брезгливо отстранился и с мрачным подозрением посмотрел на нас.

— Даже и не думайте, — сказал я. — Помещение было опечатано. Никто из нас сюда не входил. Сюда вообще не входил никто. А все содержимое зафиксировано в акте об эксгумации.

— Какое содержимое?

Томас достал портмоне, а из него акт, подписанный чиновником и самим Томасом, и передал его Янсену:

— Вот. Перевести?

— Не нужно.

Янсен внимательно прочитал акт и сунул его в свой бумажник.

— Закройте, — бросил он, кивнув на гроб, и двинулся к выходу. Возле машины по очереди указал на Артиста, Муху и Томаса, будто пересчитал: — Вы, вы и вы. Свободны.

А мне приказал:

— Садитесь. Нам нужно поговорить.

— Давайте поговорим здесь, — предложил я. — Есть разговоры, для которых кладбище — самое подходящее место. Здесь нельзя материться. Нельзя кричать. Вы католик?

— Я лютеранин.

— Значит, вам нельзя врать.

— А вам?

— Я православный. Но я тоже постараюсь не врать.

— Садитесь в машину и помолчите, — раздраженно распорядился Янсен.

Все-таки созерцание содержимого гроба не прошло для него бесследно. Спокойствия поубавилось, но не убавилось уверенности в том, что он знает, что делать. И это не нравилось мне все больше и больше.

«Мерседес» миновал тихую Фридхофштрассе, пересек по высокому мосту черную реку Лех, обогнул ярко освещенную пустую площадь с ратушей, шестнадцатый век, раннее барокко, и остановился возле небольшого, но по виду дорогого отеля. В углу уютного холла был небольшой малолюдный бар. Прапор с чемоданом шефа поспешил к конторке администратора, а Янсен прошел в бар, жестом предложив мне следовать за ним.

— Wollen sie? [4] — осведомился бармен.

— Jin mit Tonic, [5] — заказал Янсен и повернулся ко мне. — Вам?

— Тоник. Без джина.

— Вы не пьете? — слегка удивился он. — Почему?

— Не люблю, когда утром болит голова.

— Не обязательно пить много.

— А тогда зачем пить вообще? У нас говорят: только рот поганить.

— Странная логика, — заметил Янсен и принялся объяснять бармену мой заказ, дважды повторив слово «krank». [6]

Бармен посмотрел на меня с глубоким сочувствием.

Над стойкой бара работал телевизор с приглушенным звуком. Шли ночные новости. Картинка разительно отличалась от той, какую мы привыкли видеть на российских экранах. В этом немецком мире России не существовало. Бундестаг. Биржа. Переговоры в Рамбуйе. Злобная физиономия Милошевича: «Er sagt „nein“.» [7] Косово, этнические чистки. Зверства сербов. Еще зверства сербов. И еще зверства сербов. И с душевным облегчением воспринимался вид американских тяжелых бомбардировщиков В-52 и «невидимок» F-117, совершающих посадку на базу в Испании. Наконец-то. Они ужо наведут порядок.

Лишь в конце обзора мелькнул президент Ельцин, который что-то грозно сказал, потом премьер Примаков, который что-то гневно ответил. Опять чего-то не поделили.

Янсен расплатился за свой джин и мой тоник и сделал знак бармену поставить стаканы на столик в углу. Потом снял свой капитанский реглан, бросил его на спинку стула и кивнул мне:

— Располагайтесь. Здесь мы сможем спокойно поговорить. Господин Пастухов, вы знаете, о чем я хочу говорить.

— Догадываюсь. Но будет лучше, если вы скажете сами.