Вот

где

мне

теперь

стекла

достать?!

В

райцентре

их

нема.

В область прикажете ехать? Чтоб вы все передохли! Не люди, а

милиционеры

какие-то!

Папка, решив, что воспитание детей на сегодняшний день на этом закончено, со вздохом положил разбитые очки в карман старого пиджака и с достоинством направился к калитке.

–

Вася, в кухне вареники на столе, – робко крикнула ему вдо-

гонку

мамка.

В ответ папка только вздохнул и, не оглядываясь, чинно вышел со двора. В его руке, как всегда, был потертый холщевый портфельчик – символ принадлежности к числу избранных. Сельский счетовод – это вам не хухры-мухры, – говаривал он. – На это учиться надо.

Глебушка от обиды за то, что на него никто не обращал внимания, плакать перестал. Он сел на землю возле каски, зачерпнул из нее остатки воды и размазал по лбу, чтобы смыть кровь. Лоб защипало, и Глебушка насупился.

–

Да погоди ты, задохлик, – бросила Люськин повод мамка и по-

дошла к сыну. Она каким-то неуловимым движением руки сорвала

подорожник, послюнявила его и приложила ко лбу сына. Потом

сняла с тына кусок застиранной марли, оторвала от него полоску и

ловко перевязала

Глебушке голову.

–

На

Щорса

из

песни

похож,

–

сообщил

Гаврик.

–

Не на Щорса, а на полковника из кино. Я, может, когда вы-

расту,

полковником

буду!

–

А

чего

не

генералом?

–

удивился

Гаврик.

–

Полковник – главнее. Он полком командует. А генерал только

горилку пьет и сало жрёт, – вспомнил чьи-то взрослые разговоры

Глебушка.

–

Значит, наш батька генерал, – осклабился Гаврик и тут же

схлопотал от

матери подзатыльник.

Эстетка Люська, доев собачью розу, принялась за желтые цветки ноготков.

–

Чтоб тебя разорвало, – формально отреагировала на ее об-

жорство мамка, и Глебушка успокоился: утро входило в обычное

житейское

русло.

Вскоре мамка, спровадив Люську на выгон, ушла на работу. Она работала няней в колхозных яслях. Глебушка остался под присмотром Гаврика, которому, в принципе, было наплевать на младшего брата. Гаврила усадил Глеба в инвалидную коляску и дал ему огромный шмат белого домашнего хлеба, политого пахучей олией – подсолнечным маслом, пахнувшим солнцем и мамкиными руками. Хлеб он посолил крупной солью. Соль прилипала к про- питанному маслом хлебу, и ее кристаллы переливались синим и белым цветами. Кушать хлеб было жалко: хотелось смотреть на эту игру света бесконечно. Без очков Глебушке было плохо. Весь двор расплывался, как в тумане. Расцветшие яблони, абрикосы, груши и вишни сливались в большое бело-розовое пятно. Но кри- сталлики соли на хлебе были видны очень хорошо. Правда, для того, чтобы их разглядеть, Глебушке пришлось поднести краюшку хлеба прямо к глазам.

–

Ротом

кушай,

а

не

глазами,

–

наставительно

сказал

Гаврик,

и

сел с учебником географии на свою раскладушку.

Гаврик был хороший. Глебушку, правда, он не особо любил. Про- сто уж больно взрослый был этот Гаврик. И красивый. Он оканчивал одиннадцатый класс. Шел на золотую медаль. Скоро должны были начаться выпускные экзамены, но Гаврик к ним не готовился. Он читал только учебник географии, потому что мечтал стать великим мореплавателем. Мамка говорила, что Гаврик – бабник, что девчата его до добра не доведут: либо какая-нибудь от него забеременеет, либо чей-нибудь батька ему рыло начистит. Глебушка не очень представлял, как это можно от Гаврика забеременеть. Это, как зараз- иться простудой, что ли? Он слышал от взрослых, что заражаются простудой, когда целуются.

–

Слыш,

Гаврик!

–

Чего

тебе,

малой?

–

Ты

с

Галькой

и

Райкой

не

целуйся,

понял?

И

с

Валькой

Ива-

нючкой

тоже.

–

Чего

это?

–

Гаврик

заложил

страницу

в

учебнике

цветком

вишни и с

интересом посмотрел

на брата.

–

Позабеременеваете

все

разом,

что

мы

с

мамкой

будем

с

вами

дураками

делать?

–

Не

боись,

обойдется,

–

как

равному

ответил

ему

Гаврик,

и

снова

открыл

учебник.

–

Ага,

обойдется!

А

если

Валькин

батька