понимать. Это вам не хухры-мухры!

Они жили на центральной улице села. У нее не было названия, как не было и у всех других сельских улиц в конце пятидесятых годов. Да и зачем им названия, когда и так ясно, кто где живет. Вот справа – дом головы сельсовета Мыколы Григорича, главного папкиного собутыльника. Дом его укрыт не соломой, как у боль- шинства односельчан, а свежим камышом – очеретом. И ставни у него нарядные-нарядные: голубые, как небо, а посередине – белые ромбы, как звезды на погонах. Глебушка видел их в кино в сельском клубе. Красивые звезды – глаз не оторвать. У него тоже такие бу- дут. Только потом, когда вырастет и ноги начнут ходить. А за его хатой – хата кузнеца дядьки Михайлы. Это до его дочки Вальки бе- гает Гаврик. Да разве до нее одной! А за хатой кузнеца – поворот «на низ», на другую улицу. Она не такая широкая, как его, Глебушкина. И ведет она прямо на выгон, где пасутся сельские телята и козы. А правее от выгона – речка Большая Высь. Красивая речка, большая, полноводная. Рыбы в ней – ловить, не переловить. И раки огромные-огромные. Сельские мужики часто приносили в их дом рыбу и раков в плетеных ивовых корзинах. Почтительно протягивали корзины папке: «Вы, Васыль Федорович, там уж палочки поставьте, как надо, по совести». Папка корзины брал и, наверное, поступал по совести, поскольку рыбу приносили еще и еще. Глебушка знал, что «палочками» в селе называли трудодни. А вот что такое эти трудодни, он понимал плохо. Точнее, догады- вался: это что-то очень важное, может, даже главное! Это то, без чего взрослые жить не могут. Это, как ходить на работу в колхоз, или пить горилку по вечерам.

–

Гаврик!

–

Чего

тебе?

–

А

что

такое

Брэворош?

–

Это

наша

фамилия.

–

А

что

такое

фамилия?

–

Тебя

как

звать?

–

Глебушка,

Глебка.

–

Не

Глебка, а Глеб.

–

Глеб.

–

Это

имя.

А

Брэворош

–

фамилия.

Понял?

–

Понял,

–

ничего

не

понял

Глебушка.

Зачем

эта

фамилия,

когда

и

так

хорошо?

Возле реки стоял заброшенный колхозный свинарник. С его крыши свисал старый очерет, около него роились дикие пчелы. Они залетали в свои самодельные ульи-очеретины и, побыв там немного, вылетали обратно по своим пчелиным делам.

–

Глебка,

меда

хочешь?

–

Меда?!

–

Ну,

не

сала

же.

–

Хочу.

Очень

хочу.

–

Глебка

даже

зажмурился,

представив

себе

блюдечко с желтой лужицей пахучего волшебства, похожего на

маленькое

солнце.

–

Сейчас

дам

тебе,

–

пообещал

Гаврик.

Он

проследил

взглядом

в

какую

очеретину

залетела

пчела,

и

ловко

выдернул

ее

из

крыши.

Гаврик сплющил конец очеретины сильными пальцами, отчего она

треснула в нескольких местах. Старший брат аккуратно отломил

треснувший кусочек очерета. Пчела, возмущенно жужжа, покинула

свой

домик,

оставив

его

на

разграбление

вандалов.

–

Смотри,

–

сказал

Гаврик,

–

какая

красота!

В разрушенном канале очеретины были разноцветные капсулки длиной не больше сантиметра. Каждая имела свой цвет: желтый, фиолетовый, красный. Одна от другой капсулки отделялись кру- глым кусочком то ли листа, то ли травы.

–

Как они это делают? – зачаровано глядя на бочоночки с медом,

спросил

Глебушка.

–

Работают,

–

коротко

пояснил

Гаврик.

Глебушка осторожно взял обломком очерета один бочоночек и положил в рот. Вкус был совсем незнакомый: кисло-сладкая пахучая паста совсем не была похожа на мед домашних пчел.

–

Нравится?

–

спросил

Гаврик.

–

Да,

–

ответил

Глебушка.

–

Еще

хочешь?

–

Нет,

не

хочу.

–

Значит,

все-таки

не

нравится?

–

Нравится.

–

Так

почему

не

хочешь?

–

Пчелу

жалко.

Она

теперь

бездомная,

как

дед

Илько.

Глебушке

было

жалко

деда

Илька.

Дед

был

небольшого

роста

и