Нужны мне были эти пионеры, как Папе Римскому значок

ГТО!

Когда разбили лагерь, развели костёр, поужинали и попели пе- сен про картошку-тошку-тошку, народ потянулся в палатки спать. Глеб спать совсем не хотел. Он вызвался поддерживать костёр, на что Павел Николаевич на всякий случай отреагировал удивлённым взмахом косматых бровей. Но, подумав, сказал:

–

Валяй,

поддерживай.

Только

не

усни

и

не

свались

в

костёр,

а

то

–

покушаем

мы

из

тебя

шашлычка.

Подумав, физрук добавил:

–

Посижу

с

тобой

полчасика,

приёмник

послушаю.

Люблю,

знаешь

ли,

новости

слушать.

Он сел на бревно рядом с Глебом, настроил свою «Спидолу» на волну «Маяка» и застыл в блаженном предвкушении. Но неожи- данно в новостях передали, что в Чехословакии начались волне- ния среди части населения. Диктор объяснил, что там участились массовые беспорядки, и советские войска вместе с союзниками по Варшавскому договору пересекли государственную границу, чтобы воспрепятствовать попытке государственного переворота в братской стране.

Физрук насупился, и стал вслушиваться в каждое слово дик- тора. Когда сообщение закончилось, он вдруг выключил приёмник и отставил его в сторону. Обращаясь к Глебу, он почему-то сказал:

–

Вот

так-то,

друг

ситный!

Такие

дела,

стало

быть!

Глеб из его слов ничего не понял, и вопросительно посмотрел на Павла Николаевича. Лицо физрука вдруг стало задумчивым. Он зачем-то стал озираться по сторонам, словно кого-то искал, а потом ещё раз взглянул на Глеба.

–

Ты,

парень,

знаешь,

что

такое

война?

Глеб почему-то вспомнил далёкую Мартоношу, «куриную» ка- ску в родном дворе, папкину медаль «За боевые заслуги» и кивнул утвердительно.

–

Знаешь,

–

горько

усмехнулся

физрук.

–

Конечно,

знаешь.

Вам

же в школе про это все уши прожужжали. Геройство там всякое и

так далее. А война, парень, это… даже не знаю, как тебе и объяснить.

Война

–

это…

В

общем,

ничего не

бывает

хуже

войны,

ни-че-го.

Он еще раз зачем-то поозирался по сторонам, и достал из кар- мана пачку «Беломора».

–

Только не говори никому, что я курю. Непедагогично посту-

паю,

так

сказать.

Глеб понимающе закивал.

–

Война, брат, это не просто смерть, много смерти. Это – хуже

смерти.

–

Что

же

может

быть

хуже

смерти?

–

удивился

Глеб.

–

Её

ожидание,

понимание

её

прихода,

бессилие

оттого,

что

не

можешь этой самой смерти противостоять. Липкая такая штука,

это

ожидание.

–

А

вы…

ожидали?

–

тихо

спросил

Глеб.

–

Было дело под Полтавой, – физрук проворно выхватил из

костра головешку, прикурил от неё папиросу и бросил головешку

опять

в

огонь.

–

Под

Полтавой?

–

заинтересовался

Глеб.

–

Нет, это я так, образно. Типа, стихи, – пояснил физрук. – Это

было где-то в этих местах, на Карельском перешейке. Отсюда, мо-

жет, километрах в двадцати, не больше. Я тогда в авиации служил,

лётчиком-истребителем был. Двадцать восемь лет прошло, а вижу

всё, словно только-только произошло. Было это, 12 марта соро-

кового

года.

Вылетел

я

на

боевое

задание

в

составе

своего

звена,

а когда мы уже возвращались на базу, нас обстреляли финские

крупнокалиберные

пулемёты,

приспособленные

для

стрельбы

по

самолётам. Мои товарищи проскочили удачно, а меня зацепило.