– Что вы там раскопали?

– Вы выдаете пленки?

– За деньги.

– Кому именно?

– Всем, кто пожелает. Обычно это владельцы лошадей. Они часто просят нас сделать копии. Мы и делаем.

– А стюарды тоже ими интересуются?

– Стюарды? Ну если у них возникают какие-то сомнения насчет скачки, они просматривают фильм прямо на ипподроме. Старик Ван-как-его-там и Элфи проявляют пленку сразу же.

– Но бывает, они просят выслать пленки потом?

– Бывает. Когда им надо сравнить выступления какой-нибудь лошади. – Внезапно она перестала качать ногой, положила журнал и уставилась на меня: – Келли... Келли Хьюз?

Я не ответил.

– Хм, вы совсем не такой, каким я вас представляла. – Она склонила набок свою белокурую голову, изучая меня. – Никто из этих журналистов и словом не обмолвился, что вы хороши собой и сексапильны.

Я расхохотался. У меня кривой нос и шрам через всю щеку – след от удара копытом, и среди жокеев я не считался сердцеедом.

– У вас такие глаза, – сказала Кэрол. – Темные, вроде бы улыбающиеся, но в то же время печальные и замкнутые. Меня от такого взгляда прямо дрожь берет.

– Это вы все где-то вычитали, – со смехом сказал я.

– Никогда! – И она тоже расхохоталась.

– Кто брал фильм, отсутствующий в коробке? – спросил я. – И для чего именно он понадобился?

Она преувеличенно громко вздохнула и сползла со стола в пару ярко-розовых сандалий.

– Что это за пленка? – Она посмотрела на коробку, на ее номер и двинулась походочкой Мэрилин Монро к картотеке у стены. – Так, пожалуйста. Официальный запрос от стюардов. С просьбой выслать пленку последней скачки в Рединге.

Я взял у нее письмо и прочитал его сам. Написано было ясно: «Последняя скачка в Рединге». Не шестая, а последняя. А всего тогда было семь скачек. Значит, если и была ошибка, то не по вине Кэрол или ее фирмы.

– И вы выслали кассету?

– Конечно. В соответствии с инструкциями. Большому начальству. – Она положила письмо обратно в папку. – А что, они вас, значит, ухлопали?

– Кассета тут ни при чем.

– Элфи и старик говорили, что на «Лимонадном кубке» вы, видать, сколотили состояние, если рискнули ради этого даже лицензией.

– Вы тоже так считаете?

– Ну да. Все так думают.

– Все-все?

– Угу.

– Ни гроша!

– Тогда вы просто болван, – откровенно поделилась она со мной. – Чего ради вы это сделали?

– Я этого не делал.

– А! – Она понимающе мне подмигнула. – Вы ведь обязаны это говорить, да?

– Ну что ж, – сказал я, возвращая ей коробку с кассетами скачек в Рединге. – Все равно спасибо. – Затем я коротко улыбнулся ей на прощание и двинулся по пестрому пятнистому линолеуму к двери.

Ехал я медленно, размышлял. Вернее, пытался размышлять. Не очень плодотворное занятие. Мои мозги превратились в манную кашу.

В своем почтовом ящике я обнаружил несколько писем, в том числе одно от родителей. Поднимаясь по лестнице, я развернул его, чувствуя, как всегда бывало в таких случаях, что мы живем на разных планетах.

"Дорогой Келли!

Спасибо за письмо. Мы получили его вчера. Очень неприятно было читать о тебе в газетах. По твоим словам выходит, ты ни при чем, но, как сказала на почте миссис Джонс, нет дыма без огня. Да и вокруг люди говорят разные разности, вроде как гордыня до добра не доведет, зазнался – доигрался и все такое прочее. У нас молодки начали наконец нестись, а в твоей комнате мы затеяли ремонт, потому что тетя Мифони переезжает к нам жить: с ее артритом по лестнице не побегаешь. Келли, я очень хотела бы написать: приезжай жить к нам, но отец очень на тебя сердит, да и тетя Мифони переезжает в твою комнату, и еще, сын, мы никогда не одобряли, что ты стал жокеем, зря ты отказался от места в муниципальном совете в Тенби. Мне неприятно писать это тебе, но ты нас опозорил, и в деревне только и знают, что об этом судачат, кошмар, и только.

Твоя любящая мать".

Я глубоко вздохнул и перевернул страницу, чтобы получить оплеуху и от отца. Его почерк был очень похож на материнский – они учились у одного учителя, но отец с такой яростью нажимал шариковой ручкой, что слова были глубоко вдавлены в бумагу.

"Келли!

Ты нас опозорил. Что значит «не виноват»! Если бы ты был не виноват, тебя бы не выгнали. Такие важные особы, лорды и прочие, зря не скажут. Скажи спасибо, что ты далеко и я не могу тебя выдрать как следует. И это после того, как мать откладывала каждый грош, чтобы послать тебя в университет. Люди верно говорили: тебе стало низко с нами даже разговаривать. Но ты еще и обманщик. Лучше и не показывайся к нам на глаза. Мать так расстроена от того, что мелет эта кошка драная миссис Джонс. И еще хочу сказать: больше не присылай нам денег. Я был в банке, но управляющий сказал, что только ты можешь отменить поручение, так что лучше сделай это, и поскорей. Мать говорит, что лучше бы тебя в тюрьму посадили. Такой позор на наши головы".

Отец даже не подписался. Он, собственно, и не знал, что писать в таких случаях. Между нами было не много любви. Он презирал меня с самого детства за то, что я любил учиться, и постоянно насмехался надо мной. Зато он вполне одобрял моих старших братьев, у которых было здоровое пренебрежение к учению. Один из них пошел служить в торговый флот, а другой жил в доме рядом и вместе с отцом работал у фермера, которому и принадлежали их коттеджи.

Когда же я вдруг махнул рукой на годы учения и стал жокеем, моя семья снова осудила меня, хотя им следовало бы радоваться. Отец сказал, что общество зря потратилось на меня: не видать мне стипендии как своих ушей, если бы они знали, что, получив сначала аттестат, а потом диплом, я стану жокеем. В этом была своя правда. Но, с другой стороны, за годы скаковой карьеры я заплатил такие налоги, что на них могли получить хорошее образование несколько детей из фермерских семей.