В ее голове все ещё звучал плач ребенка, он был настолько жалобным, что все внутренности Лины дрожали от боли. Она тонкими руками вытерла мокрое лицо. Слёзы; слёзы окропили бетонный холодный пол, но, по сравнению с больничным одеялом, впитывать ничего не стал. Слезы, как самая малость той боли, что держала в себе душа Лины. Нельзя было от нее избавиться просто поплакав, покричав, погрустив, или же просто отвлечься. Нельзя было от нее избавиться.

Она с надеждой рассматривала облака, выискивая там такие же зелёные глаза как у себя, но уже принадлежавшие ее дочке. Но ничего такого с неба не смотрело. Лишь вой стоял в голове эхом, как белый шум на фоне.

— милая, прости меня, прости мать, — Лина положила кулак на сердце, словно пытаясь поймать его, — забери мою жизнь. Забери, живи, милая, живи, прошу, — горло сковали слёзы. Издав краткое "кхт", она с трудом продолжила дышать.

Но дочь словно не слышала ее, она внимательно смотрела на свою мать, упрекая ее в чем-то: то ли за слабость винила, то ли за решение Лины жить дальше. Плач сменился на тонкий писк, что быстро утихал, а потом вновь эхом раздавался по старым дворам. Сердце обливалось кровью, но билось. И Лина ненавидела себя за то, что живёт. Это она должна была умереть. Она, а не Яся. Дочь должна была выжить, мать должна была умереть. Так неправильно жить, так больно жить ей ещё не было.

В домашней одежде Лина выбегает на улицу. Плевать, что зима, плевать, что холодно. Лишь бы найти источник воя, что несомненно принадлежит ее ребёнку.

Душа Яси навсегда останется с Линой; ее смерть будет вечным грехом для матери.

На слабых ногах она бежит на звук, спотыкаясь о сугробы, падая на ледяную землю. Звук все громче и громче — она уже видит в далеке своего ребёнка. Голос совсем сорвался, стал хриплым, еле слышным. Лины перепрыгивает последние метры, падая на колени перед кем так сильно провинилась. Через пелену слез и боли она видела нечто похожее на мёртвый труп дочери.

Умирающий щенок лежал на краю обочины. При дыхании слышалось, как что-то хрипит у него в лёгких, а синеватый оттенок кожи наводил на мысль, что ему оставалось совсем немного. Лина с восхищением смотрела на него. Он был похож на Ясю: такой же крохотный, синий и весь в крови.

Смерть — повод для вечной скорби Лины. Жизнь отныне будет в тяжесть, тело будет бременем.

Недолго думая, она обняла его, поднимая с холодного снега не менее холодного щенка. По размерам он был схож с младенцем, наверняка мать-собака бросила его, а самостоятельно выжить в этом городе у него не получилось. Сил не хватает даже на то, чтобы взглянуть на Лину — щенок скулит, не обращая внимания на руки, что окутали его тело.

— доченька, — аккуратно прижимая умирающего щенка, Лина содрогалась всем телом, — милая, доченька, Яся, пойдем домой, — передавливала щенку тело, отчего у него не получалось дышать, Лина быстрым шагом пошла обратно домой. Дома стояли, смотря куда-то вдаль, не обращали внимание на Лину и щенка. Да вряд-ли кому-то вообще было дело что до собаки, то и до Лины. Они оба не нужны никому.

Проклятье, созданное разумом, не насылалось дочерью. Его Лина приняла сама.

Собака уже не дышала. Она мягко повисла у Лины на руках, позволяя обнять себя. А мать прижимала, закрывала голое тело щенка, ласково укачивала. Добравшись до квартиры, Лина первым делом бросилась до пелёнок в углу комода. Нужно было запеленать ребенка, чтобы тот согрелся. Хотя холодное тело вряд-ли когда-нибудь можно будет согреть. Но все же мама, как ласковым нежным словом мысленно называла сама себя Лина, крепко закутывала дочь, вовсе не обращая внимания на собачью морду. Такие глупости не волновало Лину, она прекрасно чувствовала эту связь с дочерью, что лежала прямо перед ней. Ее не волновало даже то, что "младенец" не плакал. Бедный щенок умер, испустив душу на руках Лины. Хотя, вряд-ли у собак есть души.

…

— Лина, я дома, — дверь за Нисоном закрылась, послышалось шуршание пакетов, которые он кинул куда-то рядом со стеной. В квартире необыкновенно пахло свежестью, холодом и чем-то таким сладковатым. Нисон бы никогда не смог описать этот не особо приятный запах, но вспоминал его всю жизнь после этого дня, как только понял, кто являлся источником запаха.

Быстро пройдя в комнату, где обычно находилась Лина, он оцепенел. Запах в этой комнате усилился. Растрёпанная, мокрая и дрожащая жена укачивала в руках кого-то, параллельно улыбаясь и кивая пелёнке в руках. Нисон даже замер, не в силах окликнуть ее. Он видел её глаза и мог с уверенностью сказать, что они были в точности такими же, как и до смерти ребёнка. Они были живыми, блестящими, счастливыми… Но сейчас в руках у Лины находилась не то пустая пелёнка, не то игрушка, закутанная в пленку. Нисон аккуратно подошёл к ней, но все ещё не мог разобрать, кого же так нежно и бережно укачивала его жена.

— Лина? — тихо, почти неслышно окликнул ее Нисон, словно боясь ее напугать. Но она повернула голову, улыбнулась ему. Серая голова смотрела на Нисона, и ему показалось, что Лина сейчас была похожа на старую бабушку, но только без морщин и складок.

— да, дорогой? Устал, наверное, с работы. Ты извини меня, я весь день с ясей просидела, она плакала так сильно, милый, у меня сердце разрывается, — наклоняя голову то влево, то вправо, она продолжала сжимать дрожащими руками свёрток. Что-то там лежало, и Нисон боялся увидеть это "что-то", но всё же приблизился к Лине, аккуратно заглядывая в пеленку.

На него уставилась мордочка щенка, закрытые глаза, если бы не были таковыми, обязательно бы уткнулись взглядом прямо на Нисона, словно разглядывая отца. Но это был точно не его ребёнок, нет.

Мертвый бежевый щенок, который лежал на руках, издалека напоминал уродливого младенца. Лина смотрела на Нисона огромными глазами, в которых опять заблестели огоньки счастья. Они вновь обрели тот человеческий блеск, что был у всех остальных людей.

— любимый… — Лина поглаживала остывающего щенка, мягко улыбаясь мужу, — Ниска, это твоя дочь, ты чего? — оторвав свой взгляд от мужа, ее глаза перетекли на щенка. В ее заплывших от горя глазах эта мертвая тварь была милым младенцем.