Моя мама родилась в Австралии, отец – в Самоа, так что на этом турнире я был единственным австралийцем-самоанцем, о чем Брэд часто и с удовольствием напоминал. Вот только корни папы уже не имели значения. Он перестал существовать, превратившись в прах в урне на маминой каминной полке, оставив мне в наследство текущую в жилах самоанскую кровь, темную кожу и укоренившуюся в ДНК любовь к теннису.

Слова Брэда высвободили застарелую тоску. Сердце сжалось, тепло в груди исчезло, все добрые чувства испарились, и я больше не видел улыбок детей… Нахлынувшая боль грозила погубить меня, растоптать, а этого нельзя было допустить. Никогда.

Позволив вспыхнуть в крови внутреннему пламени, я мысленно отправил в него свое горе. Костяшки пальцев побелели – настолько сильно я сжимал ракетку, борясь с желанием заехать Брэду по лицу.

– Слышали эту чушь? – поинтересовался я у судьи, сидящего на высоком помосте, откуда открывался вид на корт.

– Прошу прощения? – переспросил судья – сурового вида пожилой мужчина с седыми усами, одетый в синий блейзер с золотыми пуговицами.

– Ага, ты слепой и глухой, старый придурок, – пробормотал я и плюхнулся на скамейку.

– Нарушение правил, мистер Соломон, – сообщил судья собравшимся зрителям, наклонившись к микрофону. – Словесное оскорбление судьи.

В толпе неодобрительно засвистели. Пока еще они любили меня, но я почти физически ощутил, как их настроение готово склониться в сторону ненависти.

– О, а это вы расслышали, – усмехнулся я, глядя на судью. – Что за нелепость, мать вашу.

Мужчина вновь невозмутимо подался к микрофону:

– Второе нарушение: непристойная брань. Штрафное очко, мистер Соломон. Счет пятнадцать – ноль.

По толпе прокатились шепотки, низкий гул которых разбавляли разрозненные неодобрительные возгласы. Все камеры обратились в мою сторону. Тем временем Брэд Финн с самодовольной улыбкой вернулся на корт, приготовившись к подаче, хотя победил в этом гейме еще до его начала. Казалось, на лицах всех зрителей застыло осуждающее выражение, как у отца.

«Нет, возьми себя в руки. Ты справишься. Ради него».

Крепче сжав ручку ракетки, я почувствовал стекающие по спине между лопатками струйки пота. В январе в Брисбене было жарко, как в печке.

Брэд не торопился подавать. Он отлично знал, что это раздражает меня, и поэтому заставлял мяч отскакивать от площадки снова и снова, почти исчерпывая отведенное на подачу время. Я-то никогда не медлил и сразу бросал мяч, подойдя к задней линии корта. Только в первом сете я записал на свой счет десять мощных, не отбитых подач, тогда как у Финна не набралось и одной.

Брэд Финн понимал, что ему со мной не тягаться. Я читал язык его тела, знал, куда полетит мяч еще до того, как он его бросал.

Когда Брэд наконец-то сделал подачу, я метнулся вправо и отбил мяч, после чего бросился к сетке.

Финн ударил справа.

Я вернулся в дальний угол.

Ну все, теперь ему ни за что не успеть. Мяч приземлился именно там, где мне хотелось. Я вскинул кулак в воздух.

– Аут! – крикнул один из судей, стоящих возле линии.

– Что? – Я резко замер и уронил руку. – Черта с два это был аут.

Судья на помосте одарил меня жестким взглядом.

– Хотите оспорить это решение?

– А вы как думаете? Конечно, хочу. Этот судья весь матч словно не в себе.

– Мистер Соломон не согласен, что мяч вылетел за пределы площадки, – объявил судья в микрофон.

Следуя традиции, зрители захлопали в унисон, и на большом экране появился повтор моего удара, а затем крупным планом показали место, где мяч ударился о землю. Всего на волосок позади белой линии. Коснись он разметки, и считался бы внутри площадки.

– Аут, – объявил судья. – Тридцать – ноль. У мистера Соломона осталось право на два возражения.

Толпа, кстати говоря, состоящая в основном из моих соотечественников-австралийцев, разразилась одобрительными выкриками. Они уже меня бросили. Ну и черт с ними. Я знал, что обо мне думают, – в конце концов, заглядывал в «Твиттер» [36] .

Вечное разочарование.

Не оправдывает своего таланта.

Слишком вспыльчивый и нетипичный для тенниса.

Ну и пусть отваливают! Ведь в чем смысл? Конечно же, подзаработать. Хотя несмотря на чопорных придурков из АТП [37] , норовящих то и дело меня оштрафовать, я уже купался в деньгах. Вот только отца, который мог бы мною гордиться, не было рядом. Смерть рано забрала его, а вместе с ним – и почти всю мою любовь к теннису, нашей игре с ним, оставив лишь жалкие крохи.