Делать нечего. Если он не выразит своего желания жениться на Кларетте, его планы в отношении дочерей Роллерсона расстроены.

Словно в подтверждение его мысли Роллерсон произнес:

— Так как из-за состояния Клариссы мы вынуждены еще на несколько дней воспользоваться гостеприимством лорда Мейна, я надеюсь, что у вас хватит ума и воспитания извиниться перед нашим хозяином и сегодня же избавить нас от своего присутствия.

— Кларисса серьезно больна? — спросил Джейми, изумившись самому себе. Боже мой! Он же совсем забыл, что вчера она слегла. Очевидно, полностью излечился от своей влюбленности.

— Всего лишь легкое недомогание, — ответил Роллерсон. — Желаю вам доброго дня, сэр. Сомневаюсь, что в ближайшее время мы с вами увидимся.

Джейми вежливо поклонился, и Роллерсон, повернувшись к нему спиной, пошел вверх по лестнице. Удивительно, как непродолжительная беседа может полностью изменить жизнь. В одно мгновение он освободился и от нежеланной помолвки, и от нездорового увлечения!

Джейми нахлобучил на голову шляпу и двинулся в сторону столовой. Его желудок чудесным образом излечился, у него пробудился волчий аппетит.

— Джейми, мальчик мой, ты вернул себе свободу!

Неаполь, январь 1816 года

Жизнь в Неаполе очень напоминает одну из опер-буфф, прославивших итальянских композиторов, думал Квинлан, разглядывая улицы из окна экипажа. За восемь лет правления Наполеона город сполна рассчитался с долгами, в нем установился беспрецедентный порядок, но ничто не могло подавить буйную натуру горожан. Квинлан, как большинство иностранцев, с готовностью окунулся в богатую зрелищами жизнь Неаполя. Сейчас он был одет для вечернего праздника — во фрак цвета кларета, кремовые бриджи, шелковые чулки и атласный жилет. Самым необычным в его наряде было то, что манжеты украшали серебряные кружева, а воротник — пышные оборки. К тому же он отказался от сапог и надел бальные туфли с бриллиантовыми пряжками.

Теплая для января погода способствовала бурной ночной жизни. Даже в девять часов вечера главная улица города, Толедская, была забита экипажами и людьми. Здесь, где крайняя нищета соседствует с роскошными дворцами, царила неподражаемая атмосфера древней демократии, которой так недостает в Лондоне. Неаполитанцы, от бедняков до аристократов, относились к самим себе с высочайшим почтением, и требовался незначительный предлог, чтобы началась словесная перепалка на повышенных тонах и на собеседника полился поток оскорблений. Везде, и среди аристократов, и среди привилегированной, как ни странно, бедноты, называемой 1агга-roni, главенствовал один и тот же жизненный принцип: никогда не работать ради средств к существованию, а только развлекаться.

Ради праздника украсили даже общественные экипажи-тройки. Лошади красовались пышными плюмажами, разноцветной сбруей и позвякивали колокольчиками. Рядом с экипажами аристократов и нетитулованного дворянства бежали сотни ливрейных лакеев, факелами освещая улицу и криками предостерегая прохожих. Эти относящиеся к временам старого режима огромные, тяжелые фаэтоны с резьбой и отделкой золотом предназначались вовсе не для быстрой езды. Они позволяли пассажирам демонстрировать свои лучшие наряды.

Горожане использовали любой повод, даже грустный, чтобы предстать во всем своем великолепии.

Квинлан с изумлением разглядывал похоронную процессию, пересекавшую площадь перед театром Сан-Карло. Усопший, которого несли в открытом гробу, был накрыт малиново-золотой парчой. За гробом следовали профессиональные плакальщицы в белых платьях и масках, а за ними — близкие и друзья покойного. Возглавляли процессию священник в черном одеянии и крестоносец. Однако ворвавшаяся в гущу веселья скорбь никак не подействовала на горожан.

Очаровательная куртизанка, чей экипаж застрял рядом с экипажем Квинлана, бросила на него кокетливый взгляд из-под черных ресниц. Улыбнувшись, он кивнул ей. Воодушевившись, она дважды прикоснулась украшенными драгоценными перстнями пальчиками к губам, затем дважды растопырила перед ним пятерню, а потом резанула воздух ладонью. Итак, привлекательная женщина приглашала его отужинать с ней в половине одиннадцатого.

Квинлан рассмеялся и покачал правой рукой, устремив на куртизанку указательный палец, что на итальянском языке жестов означало «нет». Она повела плечиками и вскинула голову, словно отстраняя его. В Италии подобная пантомима была довольно обычным явлением, но в Неаполе, как он узнал во время своего предыдущего визита, это искусство достигло совершенства. Если бы он согласился, она бы с лакеем передала ему свой адрес. Увы, искушение было велико, Неаполь славился в Европе своими умелыми и красивыми куртизанками, но сегодня вечером его ждали в другом месте.

Он провел в городе менее трех дней, но, к своему удивлению и радости, уже успел получить приглашение на nceulmenti, то есть на прием, который устраивал граф Паоло Франкапелли, самый знаменитый создатель опер со времен Никола Пуччинни.

Уже на подъезде к серому каменному дворцу, принадлежавшему графу Франкапелли, Квинлан решил пройтись пешком. Уж лучше окунуться в праздничную атмосферу улицы, чем полчаса медленно тащиться в длинной веренице экипажей, доставляющих своих пассажиров к дверям маэстро.