Правда, у нее в душе есть своя боль, именно беловодская, боль еще свежая, терзающая, хотя она, балуя с Русланом, сделала все, чтобы притупить ее. Руслан отчасти помог, вдыхание же паров из пробирки уже эту боль заглушить не могло, а кроме того и соединялось в памяти с визитом Кики Моровой. Разве не нанесла ей смертельную обиду Кики Морова, которая ворвалась в ее дом, разгромила гостиную, распотешилась над ее гостями и ее саму заставила вытворять непотребные штуки? Глядя на страдающего в ямке Питирима Николаевича, она поняла, что баловство надо прекращать и пора всерьез браться за Руслана. Ибо не за горами час, когда мальчишка поймет, что она недостаточно, не вполне любит его, скорее играет и забавляется им, - тогда он тоже станет кататься по траве и царапать руками землю, и проку от него не будет никакого.

Сзади неслышно подкрался Руслан, посмотрел на возню Греховникова и с удивлением прошептал:

– Что происходит?

Вдова увела его подальше, туда, где Питирим Николаевич не мог услышать их разговор. Они оказались возле узкого и быстрого ручья, на дне которого судорожно гнулись вслед за течением зеленые водоросли. Сев на берегу, Катюша схватила принесенную Русланом бутылку с водой и надолго присосалась к ней. Ее светлые вытаращенные глаза огромно встали над горлышком запрокинутой бутылки словно два замерших, строго фиксирующих какой-то объект локатора, и под ее взглядом Руслан внезапно почувствовал себя насекомым, муравьем, потерявшим дорогу домой, пока обходил гигантскую ногу человека.

– Видел там, в яме?
– спросила вдова, зашвыривая пустую бутылку в кусты.

– Видел...

– Так-то, парень. Так люди страдают от неразделенной любви. Большой накал... Мужчин женские формы просто сводят с ума. Почему это, я не совсем понимаю.

– Ну да, тебе понять это так же трудно, как без зеркала увидеть собственные уши, как укусить себя за локоть. А я видел тебя всю, видел тебя голой... Я смотрел и изучал, впитывал...- разоткровенничался Руслан.
– Все было очень удивительно. Взять хотя бы твою... извини, твою подмышку. Она такая, такая...

– Говори прямо, - распорядилась вдова с очаровательной и соблазняющей улыбкой.
– Вместительная, да?

– Очень вместительная. Не обижайся на мои слова...

– На что же тут обижаться?

– Очень и очень вместительная. И эти сердитые черные точечки, следы от выбритых волосков - я не раз буквально терял голову, видя их! Мне хотелось забраться внутрь, спрятаться, копошиться там, как в Эдеме...

– И тот мужчина хотел, наверное, того же, - задумчиво проговорила вдова.
– Ну тот, в яме. Но я его прогнала, и ему не оставалось ничего иного, как забраться в яму. Можно представить, что творится на душе у человека, когда он хочет одного, а ему приходится делать другое. Ты тоже хорош. Голову терял! Так почему же ты не сделал того, чего тебе хотелось?

– Это невозможно... еще никому не удавалось... У меня желание не мечтательное, а самое что ни на есть практическое, потому оно и неосуществимо...
– сбивчиво разъяснил Руслан.

– Еще как возможно!
– прервала его женщина со смехом.

Они сидели плечо к плечу, а теперь вдова, запустив короткие толстые пальцы в волосы на его затылке, богатырским рывком пригнула голову Руслана к своему животу. Он сразу стал выворачиваться, чтобы лечь поудобнее. Его грудь худосочно вмялась в землю, ноги упали в ручей. Катюша просунула руку к нему под рубаху и, вонзив ногти в тоненькую шелковистую кожу, оставила кровавые борозды на его спине. Руслан не знал, чем ответить на все эти действия. Его соблазняла не только подмышка, усеянная черными точками, вдова вообще производила на него сильное, с легким и желанным привкусом тошноты, впечатление, и он был готов целовать ее всю, с головы до ног. Но ему представлялось, что женщине слишком вступили в голову именно его слова о подмышке, что она поверила, будто все остальное существует для него не так определенно и заманчиво, как та чернота срезанных волосков, и теперь она хочет, чтобы дружок наглядно изобразил свое тяготение, а между тем уселась и прихватила его таким образом, что у него нет ни малейшего шанса добраться до вожделенного углубления. И Руслан был в недоумении. Он уткнулся носом в ее колени, вдыхал ее запахи и ничего решительного не предпринимал.

– Сядь ровно и выслушай меня, - вдруг сказала вдова, а когда Руслан исполнил ее волю, продолжила каким-то глухим, полузадушенным голосом: Наша связь началась с того, что я накормила тебя рыбой...

– Ах это!
– живо прервал ее Руслан.
– Но я, кстати, не ел! Я говорил тебе, я не ел! Мама ела, а я... Да я и думать об этом не хочу. Мы живем в таком странном мире.

– Да, в странном. И он покажется тебе еще более причудливым и сомнительным, когда я скажу, что мне, женщине, которую ты, может быть, полюбил, живется в этом мире совсем не сладко.

– Ты сомневаешься в моей любви?
– удрученно протянул Руслан.

– Оставь свои детские ужимки!
– нетерпеливо прикрикнула на него вдова.
– Нечего надувать губки! Ты не с мамочкой, а со мной. Я постаралась сделать из тебя мужчину, так будь им. Или уходи отсюда, иди в канаву и валяйся в ней. А если ты намерен остаться со мной, то делай, что я тебе говорю. Для начала вот что... покатай меня!

Она заставила Руслана опуститься на четвереньки и взгромоздилась на него, оседлала. Руслан тронулся в путь. И хотя затрудненные движения его слабого тела напоминали скорее ковыляние изнемогающей под непосильной ношей клячи, чем добрый галоп полного сил скакуна, это не мешало новоиспеченной амазонке торжествующе восклицать:

– Ты мой конь! Мое маленькое пони! Мой конек-горбунок!

Ударами внушительных каблуков в тощий зад всадница подбадривала своего одра, а Питирим Николаевич стоял наверху за деревом и, хмурясь, отчаянно сжимая кулаки, наблюдал эту сцену, разыгравшуюся на берегу пленительного ручейка.

Савраска, скоро расточив все силы без остатка, распластался на земле. Вокруг его носа, зарывшегося в траву, сновали насекомые. Он не мог пошевелиться, поскольку Катюша продолжала сидеть на его спине. Она дергала его за волосы, понукая к новым лошадиным потугам, и ее тяжесть возрастала с каждым мгновением. Руслан услышал ее воркующий голос.