– Ты будешь меня слушаться?
– спросила вдова.
– Слушаться во всем?

– Буду. Еще бы! Я слушаюсь тебя с самого начала.

– Это правда?

– Правда. Только дай мне вздохнуть посвободнее, воздуха не хватает... Привстань...

– Я отпущу тебя, если ты поклянешься, что отныне будешь исполнять любое мое желание.

– Я и раньше так поступал...

– А теперь будет иначе, немножко иначе... несколько изменится характер самих приказов. Может быть, они покажутся тебе даже мрачными, как бы бесчеловечными... но ты все равно должен их выполнять, понимаешь?

– Но что я должен делать?
– вскрикнул Руслан с тревогой.

– Я скажу... В свое время. Допустим, я велю тебе поцеловать жирную грязную свинью в пятачок, что ты на это ответишь, мой нежный мальчуган? А если я прикажу убить человека, не человека даже... а живое существо, но особое живое существо, с необыкновенными задатками, ты сделаешь это?
– да! ты сделаешь!

Катюша зашевелилась, но только для того, чтобы встать коленями на спину своего дружка. Руслан застонал под их каменной мощью.

– Покорись!
– крикнула вдова.

У Руслана сперло дыхание, и он не мог выговорить ни слова. Катюша полагала, кажется, что в парне заговорила гордыня, нечто такое, с чем ей еще предстоит изрядно повозиться, зато Греховников уловил в Руслане всего лишь полузадушенного цыпленка. Ему стало жаль это несчастное, лишенное разума и воли создание, и он с затаенным негодованием прошептал:

– Он покорился, оставь его...

Шепот полетел на берег ручейка, слегка коснулся слуха вдовы, и она тревожно огляделась. На мгновение ее взгляд пересекся со взглядом писателя, но если для него это стало обдающей жаром, сумасшедшей, исполненной страсти, любви и предвкушения смерти явью, то для нее осталось тайной, просто невыявленной абстракцией, поскольку она так и не различила Питирима Николаевича в гуще деревьев.

10.МЫ ВЫШЛИ ИЗ ШИНЕЛИ ФАТАЛИСТА

Образумилов с Членовым, соблюдая определенную таинственность, доставили Леонида Егоровича в Кормленщиково и поместили в заблаговременно снятом номере, чтобы он мог отдохнуть перед выступлением. Сами же они отправились побродить по поселку, освоиться с территорией, присмотреться к съехавшимся на торжества людям и прислушаться к их настроениям. Издали доносился стук молотков: это рабочие заканчивали возведение трибуны, на которую и предстояло взойти Леониду Егоровичу. Вскоре к партийцам, которые шли важно, заложив руки за спину и озирая окрестности с особой пристальностью, присоединился банкир и владелец магазина эротических принадлежностей Иволгин.

Когда они более или менее случайно ступили на дорогу, ведущую к Воскресенскому храму и могиле поэта, Иволгин с высоты своего большого роста окинул внимательным взглядом торговцев, здесь действовавших с фантастической, неотразимой назойливостью, расправил плечи и сурово объявил:

– Скоро будем брать власть. У этих спекулянтов и трутней нет никакого будущего!

В беловодской партийной ячейке Иволгина любили за его склонность резать правду-матку и, как он сам говорил, своевременно брать быка за рога. Его политическая активность то и дело перетекала в радикализм, по крайней мере на словах. Это был крепко сбитый мужик с веснущатым широким и открытым лицом, с которого не сходила добродушная улыбка, - о таких лицах в более или менее уютные, благополучные времена говорят, что они "хорошие". Может быть, потому, что у него было хорошее лицо, Иволгин и социализм проповедовал выдающийся и многообещающий, "с человеческим лицом", как его окрестили достойные высшей похвалы теоретики, хотя не скрывал, что торгашей и трутней придется убирать с пути к этому социализму без всякой жалости и с немалым пролитием крови.

Членов в партии именно с Иволгиным более всего и сблизился, пожалуй, после того, как в писательском объединении его насильственно освободили от всяких доходных нагрузок и за ним прочно утвердилась слава бездарного писаки, для Членова только Иволгин и остался единственным другом и опорой. Начинал Иволгин с того, что подвизался в партийной философии, но едва наступила смута, тотчас переквалифицировался в финансиста. Он больше не пережевывал марксистские догмы, зато с безусловной искренностью заявлял о своей извечной готовности "взяться за революционную практику по первому зову". Капиталистические успехи Иволгина не стали камнем преткновения в его дружбе с Членовым, однако неизбывно подкармливали социальное изумление последнего. Разве Иволгин, предвещающий скорый крах новому строю и горячо желающий стать могильщиком нуворишей, сам не является торгашом и трутнем? Это он-то, банкир и продавец презервативов, искусственных членов и плеток для истязания мазохистов? Нет, не понимал прямолинейный Членов, что его друг, имея в социальной среде как бы двойное гражданство, именно в силу этого чувствует себя в своей тарелке, превосходным парнем, у которого разные противоречивые наклонности души после долгой борьбы наконец достигли единства.

– Когда я вижу рожи этих людей, нагло пытающихся всучить нам товар далеко не лучшего качества, да еще по непомерно раздутой цене, - беззаботно развивал свою мысль Иволгин, - я понимаю, что мое праведное негодование не вмещается ни в классические каноны, ни в какую-то там общественнополитическую формацию, ни в перевернутого с головы на ноги Гегеля и, прогулочный трибун перевел дух и тут же, пока его не прервали, продолжил свой словно бескрайний период, - что от всего марксистского наследства, а также от сочинений Ленина и иже с ним, для нас не утратила актуальность только одна фраза: булыжник - оружие пролетариата. У тебя что-то унылый вид, Орестушка, - со смехом перекинулся он вдруг на Членова.
– Не грусти, товарищ. Верь! И запасайся булыжниками.

Членов хотел было возобновить давний спор, напомнив Иволгину, что жирует тот исключительно за счет украденных у народа денег, которыми, кстати сказать, делится с партией без достаточной щедрости. Но в этот момент их догнал молодой человек весьма внушительных габаритов, в белой рубахе и черных брюках, с отменно повязанным галстуком кремового цвета.

– С вами хочет говорить шеф, - официальным тоном произнес он, не обращаясь ни к кому конкретно и глядя куда-то в видимую ему одному середину троицы.