Филипп необычайно быстро смог избавиться от нервозности и паранойи, и в этот второй день от них и следа не осталось. Это по его настоянию мы поехали в Мир Моря. И он, и все остальные считали это совершенно обычным днем, нормальным выходным днем, увлеченно вычитывали расписание представлений дельфинов и касаток, бегали посмотреть на аквариум с акулами. Я не мог поверить, что они так легко забыли Бастера, что они так небрежно отреагировали на его смерть, и это меня угнетало чертовски. Пусть гибель Бастера и пропала незамеченной в большом мире, но хоть на его собратьях Незаметных она должна как-то сказаться? Или все мы настолько никому не нужны? И жизнь каждого из нас лишена смысла и значения?

На представлении касатки Шаму я не выдержал и напомнил. Мы сидели в переднем ряду, и только что нас окатил фонтан от плюхнувшейся в воду перед нами касатки, и все террористы хохотали так, что животики можно надорвать.

– Класс! – сказал Пол. – Отлично, что мы поехали в Сан-Диего!

Вот тут меня и прорвало.

– Мы сюда приехали, потому что обосрались, когда хотели взорвать Фэмилиленд, и Бастера там пристрелили, и те же самые хмыри готовы были пристрелить нас ко всем чертям. А для вас, мать вашу так и этак, это теперь каникулы!

– Ты это чего? – спросил Филипп. – Остынь.

– Остынь? Два дня назад ты заставил нас взорвать эти гадские дома, потому что за нами гнались эти гады в штатском...

– То было два дня назад.

– А Бастер погиб, и мы тут развлекаемся в этом свинском Мире Моря!

– Он ведь погиб не зря.

– Что?!

– Он отдал свою жизнь ради дела.

– Ага, и теперь мы все должны быть счастливы пожертвовать своей жизнью ради «Дела»! Маленькие издержки в нашем большом бизнесе. Я-то думал, что наша главная цель – освободить нас, чтобы мы не были винтиками в машине, детальками большой организации. Я думал, это битва за права личности. А теперь, оказывается, нам полагается растворить свою индивидуальность в группе. В твоей группе. – Я посмотрел ему прямо в глаза. – Лично я не собираюсь умирать. Ни за какое «Дело». Я хочу жить. – Я сделал театральную паузу. – И Бастер тоже хотел жить.

– Бастер погиб, – ответил Филипп. – И нам его никак не вернуть. – Он встретил мой взгляд. – И чего нам переживать? За что чувствовать себя виноватыми? Когда он был жив, мы всегда были с ним. Мы были его друзьями, его семьей, среди нас было его место, и он это знал. С нами он был счастлив.

Я не хотел верить Филиппу, но не мог не верить. Помоги мне Боже, я верил. Я говорил себе, что он понимает мой образ мыслей, что он умеет мной манипулировать, потому что слишком хорошо меня знает, но в это я себя заставить поверить не мог. Да, Филипп прав. Бастер в последние дни своей жизни был счастливее, чем когда-либо раньше, и все это из-за нас.

Филипп смотрел на меня спокойным взглядом.

– Я думаю, нам надо убить какую-нибудь знаменитость.

Я моргнул, захваченный врасплох.

– Чего?

– Я уже об этом думал. Как ты правильно сказал, мы в Фэмилиленде обосрались. Мы даже близко ничего не сделали такого, что нам полагается как террористам. Но я думаю, что убийство знаменитости даст нам аудиторию. Мы сможем преподнести наше дело общественности.

– Я не хочу убивать, – ответил я. – Вообще никого.

– Хочешь.

– А я говорю, нет!

Но снова какая-то тайная часть моей души соглашалась с аргументами Филиппа, думала, что он предлагает обоснованный образ действий.

– И я не хочу, – сказал Тим. – Чего просто не поймать знаменитость женского пола и не изнасиловать?

– А еще лучше похитить знаменитость, – предложила Мэри. – Так мы получим колоссальную рекламу. И не придется ни у кого отнимать жизнь.

– Мы все отнимали жизнь, – напомнил Филипп холодным и твердым голосом. – Кажется, вы с удовольствием об этом забыли. Среди нас девственниц нет. Ни одной.

– Но некоторые из нас извлекли уроки из своих ошибок, – возразил я.

– И что ты тогда предлагаешь делать? Ничего? Великие перемены требуют великих действий...

– Какие перемены? Кого мы тут дурим? Ты думаешь, убить кого-нибудь знаменитого переменит то, кто мы есть? Мы – Незаметные! И всегда будем Незаметными – незамечаемыми. Это факт, друг мой, и тебе лучше к этому привыкнуть.

Толпа за нами разразилась восторженными криками – Шаму проскочил через несколько горящих обручей.

– Знаменитость, – произнес Филипп с отвращением. – Мы сражаемся против самого этого понятия. Это – самая сердцевина несправедливости. Почему одних людей узнают чаще, чем других? Почему нельзя замечать всех одинаково? Горькая ирония в том, что убийство знаменитости сделает тебязнаменитостью в этом больном обществе. Марк Дэвид Чэпмен? Мы знаем его потому, что он убил Джона Леннона. Джон Хинкли? Он пытался убить Рональда Рейгана и был одержим Джоди Фостер. Джеймс Эрл Рей? Ли Харви Освальд? Сирхан Сирхан? Если мы убьем знаменитость, кого-нибудь достаточно крупного, мы нанесем удар по лагерю врага, и мы станем известными, мы сможем дать людям знать, что мы существуем, что мы есть.