— Хватит меня разглядывать. Давай поскорее закончим, меня ждут мои рыбки. Рассказывай, что тут у тебя.

— Вы обещали мне, что сразившись с Богами, я пойму кто я такой. Но всё стало только хуже. Тот ли я, кем себя ощущаю? Кто я? Кто все мы?

Что если и история Журналиста — это вовсе не моя жизнь, а очередной интерактивный сценарий. Может, кто-то где-то всё ещё режиссирует моё настоящее.

Что если я и вправду не настоящая личность, а литературный герой, живущий по невесть кем созданному сценарию.

И почему я собственно решил, что игра закончилась? А если закончилась, то когда? Когда я очнулся в клинике? Или когда сбежал оттуда? Почему я не поверил словам профессора, что эксперимент продолжается?

Неужели и сегодня, вот прямо сейчас, я продолжаю жить в чьём-то сценарии? Может я и в самом деле литературный герой?

И моя жизнь это бесконечная трансляция на каком-нибудь кабельном ТВ-канале?

— Эй, вы, там, вы меня видите? — Герман подошёл к зеркалу и постучал по нему костяшками пальцев, — так вот, знайте, мне на вас плевать! И у меня, и у каждого из вас свой сценарий и название ему — Судьба. Я-то своим научился, хоть немного управлять.

— Закончил? Отдышись. Знаешь, кое-кто из весьма уважаемых философов полагает, что весь этот мир существует исключительно в нашем сознании. С этой точки зрения тебе должно быть вообще всё равно, какая из твоих личностей что-то там испытала.

— Знаю, это называется солипсизм. И ещё мне известно, что другие, не менее уважаемые философы, считают его психиатрическим диагнозом.

— Ты дослушай. Да я говорил, что ты познаешь себя и этот мир таким каков он есть. Но я не обещал, что это сделает тебя счастливым. Жизнь в неведении это привилегия простых людей. Но ты ведь сам захотел приблизиться к Богам.

— А нельзя ли вернуть мне эту привилегию?

— Ну, ты уж для себя определись. Напоминаю, жизнь — это постоянный выбор. Между добром и злом, честью и жизнью, знанием и незнанием... чаем и кофе.

Главное делать выбор, принимать решения, а не прятаться. Если ты сам не выбираешь свой путь, то за тебя это сделают другие.

— Хорошо, когда Вы рядом.

— Вообще-то, я попрощаться зашёл. Дальше ты сам.

— Жаль. Я буду скучать.

— И, знаешь, мне не нравится, когда ты называешь меня Рыбаком.

— Я Вас ни разу так не назвал, — смутился Герман.

— Да неужто, а за глаза? А мысленно? В общем, мне не нравится. А если тебе важно называть меня по профессии, то зови меня Режиссером. Ну, что ж, мне пора.

— И это все? Вам больше нечего мне сказать?

— Попей капли валерьянки с пустынником на ночь.

Маленький провинциальный городишко со смешным названием, но богатой историей. Молодая пара читает объявления о сдаче жилья в аренду.

– Что молодежь, гнездышко подыскиваете? – сурово спросила пожилая женщина в форме железнодорожника.

– Да, ищем. Есть в вашем городе риэлторы?

– Видели тёток на вокзале с объявлениями. Вот это и есть наши риэлторы.

– Не, слишком дорого. Они там командировочным посуточно сдают. А нам бы на год остановиться.

– А вы кто такие, чем занимаетесь? Скрываетесь что ли?

– Не-не. Мы писатели. Пишем книги и ждём ребенка.

– Да уж вижу, что ждёте. А что за книги?

– Я – автор психологического триллера.

– А я любовный роман пишу.

– Не, я про болезни не люблю, – тётка сурово глянула на Германа: – Вот про любовь – это да. С радостью послушаю твои истории, девочка. Могу и своих порассказать.... Ну, чё сидите? Пойдём. Пристрою вас. Писатели, – сказала она с ударением на последнем слове, словно пробуя его на вкус.

– А за дорого?

– Не боись, милая, лишнего не возьму. Всё равно бестолку простаивает. Да и не видели вы ещё, где жить теперь будете...

Завершив книгу, Герман направил рукопись во все издательства. В лучшем случае в ответом ему были письма с вежливыми отказами, в худшем безразличие. Он легко смирился с тем, что книга обречена на существование лишь в электронном виде

Однако, спустя пару месяцев неожиданно, среди рекламного мусора в электронной почте он обнаружил предложение от небольшого, малоизвестного издательства. Книгу напечатали мизерным тиражом, да ещё и запросили передачи прав на сценарий по книге. Грабёж конечно. Но Герман был никому неизвестным, начинающим литератором и потому с радостью согласился.