На улице уже темнеет. Вторая половина октября, вечером достаточно прохладно, хотя осень в этом году выдалась тёплой.

По вымощенной тротуарной плиткой дорожке мы идём рука об руку. На мне накинут мужской пиджак, в который я кутаюсь с особой любовью: он тёплый и пахнет любимым мужем. Данил в одной рубашке с расстёгнутыми пуговицами на воротнике, галстук уже давно снят.

С каждым шагом доносящаяся из ресторана музыка становится всё тише, а вскоре и вовсе стихает. И лишь шум прибоя, вкупе с попутным ветром, который треплет мои волосы, давно уже выбившиеся из причёски, нарушают безмятежную тишину.

— Не устала? — интересуется Данил, когда мы выбираем уютное место в закутке, где не дует ветер.

— Честно? Очень устала, но домой пока не хочу.

Обняв за талию, Данил притягивает меня к себе. Его пальцы сцеплены в замок на моей пояснице, через слой ткани я чувствую: какие они горячие. Задрав голову, смотрю на знакомые до каждого миллиметра чёрточки лица. И улыбаюсь, ощущая себя самой счастливой на этой планете.

Он смотрит на меня пристально, немного склонив голову набок. В его взгляде читается нежность и любовь — та самая, о которой я могла только мечтать. Но она реальная, я чувствую её, как никогда, и от этого кружится голова, радость переполняет. Я словно пьяная от этих чувств.

— Скажи, за что ты меня полюбил?

— Разве любят за что-то? — усмехается кривовато на одну сторону, взглядом ласкает. Издевается же, ей-богу!

— Ну, Дань, — легко толкаю в плечо, — скажи честно. Почему я? Ну, вот правда… для меня это загадка. Когда-то ты мне говорил, что не веришь в любовь, что её не существует и прочее бла-бла-бла. Тогда почему ты полюбил меня? Что во мне есть такого, чего нет у других? Ты ведь давно не мальчик, а влюбился впервые, когда тебе уже немного за тридцать.

Внимательно выслушав, Потоцкий молча притягивает меня к себе, заставляя зарыться лицом у него на груди. Я замолкаю под размеренный стук сердца. Пожалуй, этот жест красноречивее любых слов. Влюбиться решило его сердце, просто выбрало меня среди миллионов других. И совсем неважно: почему. Просто отныне это свершившийся факт, не нужно искать какого-либо подтекста.

Его губы покрывают мою макушку, а хриплый голос проносится над ухом:

— Мне хуёво без тебя, малыш. Это мой главный аргумент, всё остальное: почему и за что, вообще не парит.

Оторвав голову от его груди, смотрю на волевой подбородок. Мой брутальный мужик, как всегда, в своём репертуаре. Он же ни разу не романтик, красиво говорить даже не пытается. «Пришёл. Увидел. Победил», — его кредо, как мне кажется. Для Потоцкого главное — действия, а слова все — это так — лирика для слюнтяев.

— Дрожишь. Вернёмся в ресторан, пока окончательно не замёрзла, — он тянет меня за руку, а я и не сопротивляюсь.

Иду рядом с ним, на лице застыла дурацкая улыбка, но сегодня мне всё можно.

Когда подходим к ресторану, то становится слышным голос ведущей.

— Опоздавшие гости? — удивлённо кошусь на Данила.

— Гостья, — поправляет Данил, открывая передо мной дверь и пропуская в ресторан.

— А разве мы кого-то ждём? — хочу спросить: может, это его мама решила поздравить младшего сына, но теряю дар речи, застыв взглядом на знакомом силуэте.

— Только её здесь не хватало, — цедит через зубы Данил, озвучивая вслух мои мысли.

Парализованная шоком, я стою на месте не шевелясь. А Потоцкий подходит ко мне вплотную, берёт крепко за руку.

— Идём, — тянет меня за руку, заставляя сдвинуться с места, и в этот момент гостья оборачивается.

Миг застывает. Долгий зрительный контакт. Просто глаза в глаза друг другу смотрим и губы поджимаем.

— А вот и наши молодые, — звучит из микрофона голос ведущей. — Дорогие Настенька и Данил, принимайте поздравления от вашей близкой подруги семьи Людмилы.

— Она издевается над нами? — шикаю тихо, это слышит только Данил.

— Не реагируй остро. Она просто пойдёт нахер… чуть позже.

В отличие от меня Потоцкий абсолютно спокойный. Уверенным шагом ведёт нас к свадебной арке, где, улыбаясь во все тридцать два, стоит Людмила с огромным букетом роз — как это мило, что аж зубы сводит оскоминой.

Из-за огромного букета мне не сразу удаётся разглядеть округлившийся у Люды живот. Возможно, в далёкой прошлой жизни, когда мы с Людмилой были лучшими подругами, я бы порадовалась искренне её грядущему материнству. Но не сейчас! Сейчас на моём лице застывает брезгливая маска, уголки рта ползут вниз. Не могу изобразить радость на лице, как ни старайся.