Я поднимаю руку перед собой и с любопытством рассматриваю ее в мерцающем свете лампы.

— Я чувствую себя… странно. Я видела других людей в состоянии опьянения, но никогда не ожидала, что это будет так приятно. — Я вскакиваю на ноги и поворачиваюсь к нему лицом, слегка спотыкаясь. Он снова ловит меня за локоть. — Почему люди не делают этого постоянно?

Нетерпеливый, он тяжело выдыхает и толкает меня обратно на землю.

— Глоток маминого глинтвейна не вызвал у тебя приятных ощущений?

Я легко взмахнула рукой.

— О, я солгала об этом.

— Что?

— Я солгала. — Мышца на моей щеке начинает подергиваться, когда выражение его лица темнеет. Не обращая на него внимания, я открываю ящик стола Одессы, чтобы украсть бутылку абсента. Он едва не захлопывает ящик за моими пальцами. — Ты сказал, что я не могу лгать, но я могу, и я лгала. А ты даже не догадывалась. — Я не могу сдержаться — хихиканье срывается с моих губ, когда я поворачиваюсь в кресле, чтобы ткнуть его в живот. Он отмахивается от моей руки. — Я говорила тебе, что пробовала вино моей матери, но так и не попробовала. Она не пьет вино. Она вообще не пьет алкоголь — она его не одобряет, — так что до этого я не выпила ни глотка за всю свою жизнь. — Я сжимаю руки в восторге. — Но это же замечательно, правда? Почему никто не говорил мне, что это так чудесно? Ты когда-нибудь был пьян?

Он смотрит в потолок с болезненным выражением лица, словно задаваясь вопросом, как именно древний и всемогущий вампир мог попасть в такую ситуацию.

— Да.

Я пристально смотрю на него.

— И?

— И что?

— Ну, и все остальное. Сколько тебе было лет? Как это произошло? Это тоже был абсент или…?

Он укоризненно покачал головой.

— Мы не будем это обсуждать.

— Да ладно. — Хотя я поворачиваюсь, чтобы снова ткнуть его пальцем, он уклоняется в сторону, и я вынуждена просто ткнуть в него пальцем. — Это несправедливо, — говорю я ему. — Может быть, ты и умеешь носиться со своей суперспециальной скоростью, Михаль Васильев, но я могу быть супер и специально досадной, когда меня отстраняют, что весьма прискорбно для тебя, потому что меня всегда отстраняют, — я выразительно машу пальцем, — а значит, мне вполне комфортно быть досадной, и я буду просто продолжать спрашивать, спрашивать и спрашивать, пока ты не скажешь мне, чего я хочу…

Он перехватывает мой палец, пока я случайно не ткнула его им в глаз.

— Это совершенно очевидно. — Раздосадованный, он опускает мою руку обратно на колени. — Мне было пятнадцать, — раздраженно говорит он, когда я снова пытаюсь ткнуть его пальцем. — Мы с Дмитрием украли бочонок медовухи у моего отца и мачехи. Вся деревня собралась, чтобы отпраздновать десятую годовщину их свадьбы, и они даже не заметили, что она пропала.

Ему было пятнадцать.

— Вы все выпили? — шепчу я в ужасе.

— Нет. Мила и Одесса помогли.

— Вы вчетвером были самыми лучшими друзьями?

Он насмехается, хотя в его голосе нет холода и беспристрастности, как ему хотелось бы. Нет, в его голосе звучит почти любовь, и я прикусываю щеку, чтобы скрыть улыбку.

— Мы чуть не подожгли сарай и провели остаток ночи, блюя на сеновале. Наши родители были в ярости. На следующий день они заставили нас часами чистить конюшни.

Несмотря на рвоту и лошадиную грязь, я не могу не вздохнуть от этой истории — необъяснимо тоскливой — и сцепить пальцы на коленях.

— Твой отец очень любил твою мачеху?

— Да. — Он бросает на меня долгий, испытующий взгляд. — Он любил и мою мать.

— Похоже, он был прекрасен.

— Да, — говорит Михаль после очередной небольшой паузы. Затем, более неохотно: — Он был… очень похож на Дмитрия в этом смысле.

Хм.

Я поджимаю губы и несколько секунд рассматриваю его с живым интересом. Абсент все еще размывает его черты, превращая их в некое подобие темной картины — алебастр66 и обсидиан, — пока он не выглядит совершенно реальным. Я в недоумении качаю головой. Потому что он, конечно, настоящий, даже если мысль о нем в пятнадцать лет, с измученными родителями, озорными кузенами и бочкой, полной медовухи, наполняет меня необъяснимым и неожиданным чувством потери.

Я рефлекторно смеюсь.

— И подумать только — когда мне было пятнадцать, я все еще спала в детской и играла с куклами. — Я снова смеюсь, не в силах остановиться, и резко откидываюсь назад, чтобы удержаться на задних ножках стула. Хотя он открывает рот для язвительного ответа, я говорю поверх него, теперь уже быстрее. В прошлом году Лу, Рид и Бо играли в игру — правда или действие — с виски, а я спала в другой комнате. Жаль, что меня не было, я бы тоже могла поиграть. Я бы хотела как-нибудь сыграть в такую игру… И ты думаешь, что это было бы неловко, когда мы все вместе путешествуем, но это было совсем не неловко. Знаешь, почему? — Я делаю резкую паузу, поворачиваю шею, чтобы посмотреть на него с ног до головы, ожидая, что его глаза расширятся, как у прилипалы, или, возможно, он наклонится вперед и покачает головой в предвкушении.

— Нет, — говорит он, его голос странно тих. — Я не хочу.

— Хочешь, я тебе расскажу?

Он кривит губы, отталкивая мой стул и вставая на четвереньки.

— У меня есть выбор?

— Нет, — я снова вскакиваю на ноги, и он делает шаг назад, чтобы избежать столкновения, — и это не было неловко, потому что Лу и Рид — родственные души. Как и твои родители, Михаль.

— Правда?

Я с энтузиазмом киваю.

— Ты уже знаешь, что мы с Ридом встречались, потому что ты… ну, я не знаю, откуда ты знаешь, но могу поспорить, что ты не знаешь, насколько они идеально подходят друг другу. Наверняка ты не знаешь, что Лу играет на четырех инструментах. Готова поспорить, ты не знаешь, что Рид великолепно танцует вокруг майского шеста67, когда думает, что за ним никто не наблюдает. — Я снова тыкаю его в грудь, осмеливаясь возразить. — Он танцует лучше тебя, я уверена. И он выше.