Затея с профилакторием, однако, с треском провалилась – хотя Киров был упрям и не собирался сдаваться. Он старался помогать супруге и даже вечером заезжал на машине и забирал ее. Дело плохо ей удавалось: ее разговоры о том, что продажная любовь безнравственна, встречалась репликами типа: «Да с такой, как ты, и даром никто не пойдет!» Основные усилия ее уходили на то, чтобы уговаривать этих «тружениц», ныне раскрепощенных, не ходить вечером «на промысел», но ее призывы брать пример с пламенных революционерок – Клары Цеткин и Розы Люксембург понимания у «пациенток» не находили – более древняя профессия влекла их сильней. Профилакторий находился на Большей Подьяческой улице, которая оставалась «стезей порока» и при большевиках, и пациентки профилактория могли договариваться с торговцами с Сенной или матросами прямо из окна.

Все кончилось громким скандалом. Двое молодых практикантов-медиков внимательно отбирали лучших – и в результате в самом центре города, на площади Лассаля, был накрыт элитный притон «с афинскими ночами» под руководством этих самых практикантов. Сам Орджоникидзе, друг и соратник Кирова по Гражданской войне и по жизни, был послан в Ленинград «для решения вопроса». Без московского гостя, члена ЦК, дело могло зайти не туда, имя Кирова приклеилось к этой истории явно некстати. Орджоникидзе уговорил Марию Маркус уволиться, хотя она не хотела уходить, «не выполнив задания партии»… Но все же уволилась.

Профилакторий, утратив покровительство Кирова, был вскоре переведен в Свирский монастырь на полутюремный режим, и клиенткам пришлось перековываться на лесоповале.

А пьяниц-рабочих прорабатывали теперь на собраниях с участием жен: без «семейного гнета» ну никак нельзя! Провалившееся «освобождение женщин» сворачивалось. Так же, как и мужчин. Это был чрезвычайно трудный период. Прикончили НЭП, и временное изобилие иссякло. Снова возникли проблемы даже с хлебом. Вместо обычной трудовой недели ради индустриального рывка учредили рабочие десятидневки, с непонятно как назначаемыми редкими выходными… За опоздание на час могли уволить, а потом уже – и посадить. Вот тебе – и «стали хозяевами фабрик и заводов»! За что боролись…

– Ну что ж! Раскупили! – Юра выдал мне пачку денег, давно мною не виданных. Я даже залюбовался. – Поздравляю! – Юра вздохнул.

– С чем?! – вдруг вырвалось у меня.

– Да. Действительно! – Юра произнес. – Когда в детстве – твоем детстве – я наблюдал за тобой и радовался твоим способностям… Об этом ли я мечтал?

– А я – об этом ли? – вздохнул я.

– Ну так и иди отсюда! – Юра сказал. – И больше не попадайся!

– А куда?

– Откуда пришел.

– …Второй раз меня спас! И в этом же самом месте, – пробормотал я.

Но он лишь сухо кивнул.

Второй раз я возвращался по этой улице. Но настроение почему-то было не такое счастливое, как тогда.

В любимом издательстве, в котором я вырос и которое долго было на замке, вдруг появились, говорят, какие-то незнакомые люди (по слухам, заправлял бывший завхоз), и пошел шепоток, что «некоторых» будут печатать. Причем – не лучших, а худших: они теперь лучшие! «Некоторых» уже было видать на прилавках возле метро: оскаленные черепа, кривые ножи с капающей кровью. Их час! Как до меня донеслось, нужен секс, насилие, но побеждать должно добро. Сделаем. При социализме выжили! А капитализм облапошим. Уж завхоза переиграем! Насилие, секс… Нашли чем испугать. Целое лето я просидел над рукописью – сюжет летел как стрела – давно так не отдыхал. Название «Будни гарема». Гарем муз, вдохновляющих писателя. Но – в конкретных дамах. Муза торговая, муза зарубежная, муза подлинная, но кое в чем тех муз обскачет. И явился в издательство… Полное запустение, открытые двери кабинетов, где когда-то решались судьбы. Хлопнула форточка. Вздрогнул. Что-то произошло. Из дальнего конца коридора, загибающегося влево, где раньше были хозяйственные службы, послышались шаги. Но какие-то деревянные. Буратино какой-то идет! Никогда здесь не слышал таких шагов. Именно – стук. На ходулях они, что ли, ходят, чтобы разговаривать свысока… Нет! Вывернул из-за угла. Без носков. Но – в сабо. Такая деревянная обувь. Видимо, сами делают, вместо книг.

– Ложь на стол. С электричеством вот разберемся – полистаю.

– Ну что же… Оперативно. Через недельку зайду?

– Можешь! Закурить не будет?

– Не курю.

Он застучал обратно.

– Э-э! – крикнул я. – Рукопись оставил!

Он, не оборачиваясь, махнул рукой.

Однако через неделю компетентно заявил:

– Сексу мало, старик!

Прежде чем я уберу свою рукопись в темницу навеки – хоть по Невскому прогуляю ее. Пусть жизнь посмотрит. Такое очеловечивание вещей мне свойственно! Если еду на отдых – переживаю, какой взять помазок!.. Будто он в море будет купаться. Ненормальный я! Грустно выходил с моей рукописью на Невский с Литейного и увидел, что приближается по тротуару московский писатель Саша Кабаков, в шикарных шкарах и, как всегда, небрежно небритый. Живут же! А тут бреешься, бреешься, и все – ноль. А его смелый роман «Невозвращенец» (где уже перестрелка на наших улицах шла) тогда гремел. Я бы радостно к нему кинулся. Но узнает ли? Пару раз виделись, и что? Нагружу его произведением своим? Но он сам:

– Гордые вы, питерские! В сторону смотрите!

– Это от застенчивости! – признался я.

– Знаем мы вашу застенчивость! Всю власть забрали.

«Это не мы!» – хотел я признаться, но потом подумал: зачем?

– Ну и как там наши? Встречаешься?

– С вами встретишься! Разве что так, случайно. Что это у тебя?

– Где? А-а. Рукопись.

– И куда отдал?

– Как видишь, никуда. Сексу мало, сказали.

– Мало, говоришь? – потом пригнулся, пахнув добрым коньяком. – По секрету тебе скажу, что вообще ни у кого его нет. Никто не владеет. Все только распускают о себе грязные слухи, а нет ничего! Так что твое «мало», старик, это на самом деле богатство. Кто сказал тебе, что мало? Признайся. Наверняка несведущий в издательском промысле человек!

– Да… Он завхоз вроде! – вынужден был обнародовать я свой уровень.

– Так я и знал! – воскликнул он. – А умные люди ухватятся за твое «мало».

– А где они? – вырвалось у меня.

В это все и упирается! Он со скрипом почесал свою крепкую, с сединой щетину. Сейчас скажет: «Ну, рад был тебя повидать!» Но он сказал:

– У нас в Москве есть пара толковых ребят. Соображают – мало ли секса или как надо. Спортсмены! Но собираются издавать. Давай.

И рукопись исчезла моя в портфеле его, «из кожи неродившегося носорога», как сказал себе я.