Ура! Наши в Париже!

И уже тот мальчик, которого я еще в утробе благословил, везет меня по Парижу! И потом я останавливаюсь у нее, в колоритнейшем районе Парижа…

Париж всегда был в нашем сознании городом счастья – и при встрече эту репутацию подтверждал. Роскошью, сиянием улиц, элегантностью и приветливостью прохожих он поразил меня в первый раз в восьмидесятые годы – особенно потому, что у нас тогда было неприветливо и хмуро. Советских туристов возили на красивых автобусах, Париж был городом уютных отелей, великолепной кухни и гениальной живописи. А каким же еще ему быть?!

Он все больше становился любимым городом – особенно когда приютил многих наших подпольных художников, бывших изгоев, с которыми мы у нас пили портвейн в мрачных подвалах. Париж поселил их в красивых мастерских, оборудованных на месте прежнего рынка – «чрева Парижа», накормил их, напоил, прославил, – теперь мы, приезжая к ним в гости, отмечали в престижнейших галереях открытие их выставок, чокаясь шампанским «Клико» и закусывая устрицами. Победа! Мы стали гражданами вольного мира! И он признал нас – читал наши книги, покупал картины и был нами любим. Помню, как я, счастливый, пьяный и молодой, шел по Елисейским Полям!

Однажды Марамзин, втянувший меня в литературу и теперь оказавшийся в Париже, пригласил меня на воскресенье в баню с нашими русскими художниками, живущими в Париже, – Олегом Целковым и другими. Я сперва согласился, но потом отказался. Потрачу день на созерцание голых мужиков – когда передо мной Париж! Теперь жалею… Была бы и про них глава. А может, и книга! Когда я через три дня позвонил Марамзину, его новая жена, мне не знакомая, сказала злобновато: «Всё еще моются!» Глава бы точно была!

«Париж стоит обедни!» – так сказал французский король Анри IV, перешедший ради трона из протестантства в католичество, хотя католики убили многих его друзей и родственников. «Париж стоит обеда!» – так шутили советские туристы, пропускающие ради беготни по Парижу обед в отеле.

Париж – еще и поле битвы. Помню, приехав на русский Парижский салон, я метался между квартирой и гостиницей. Сначала, когда энергичные москвичи не включили меня в забег, моя французская редакторша благородно поселила меня в квартире сестры. Потом вдруг и москвичи потеснились, и в отеле место нашлось. После душного дня на ярмарке я маялся в тесном (не в пример нашему) переходе метро – налево или направо? В гостинице я узнаю все новости, но и не появиться в квартире, столь любезно и явно не без усилий предоставленной мне, тоже неловко. В гостиницу я примчался поутру. Ушлые друзья-москвичи уже садились в автобус.

Один их них, самый добрый, сказал:

– Ты что, не знаешь? Сегодня у нас в Елисейском дворце встреча с Путиным и Шираком.

Мать честнaя!

– Ну беги, переодевайся. Мы тут автобус заказали, пораньше едем.

– Подождите, а?

Тот лишь усмехнулся. Накинув пиджак и сбегая с лестницы, сквозь стеклянные двери я увидел, что автобус с москвичами отъезжает и мой друг машет мне пальчиками. Что же это я за недотепа? Я прыгнул.

Стеклянная дверь гостиницы должна была, по идее, разъехаться, но не разъехалась. Не сработал фотоэлемент? Видимо, я превысил скорость света. Со страшной силой я ударился лбом в толстое стекло и был отброшен назад, на спину. Москвичи, хохоча, уехали. Рядом был бар. Бармен кинулся ко мне, приложил ко лбу мешочек со льдом, и так я лежал. То ли струйки от тающего льда текли по щекам, то ли слезы. Что делать! О чем пишу – так и живу. Образ!

И вдруг я почувствовал что-то рядом, приоткрыл глаз. Шикарные лакированные ботинки! Поглядел выше. Красавец во фраке. Он с изумлением смотрел на меня. Потом обратился к бармену по-французски, но я понял! Спрашивал: «А где русские писатели?» Бармен показал на меня, лежащего на полу: «Вот, только этот». Я мужественно встал. Красавец, уже на русском, сказал мне, что он из Елисейского дворца, за русскими писателями. «Ну что ж. Пойдемте!» – вздохнул он. В результате – я, единственный представитель великой литературы, мчался в присланном из Елисейского дворца шикарном автобусе по осевой линии, а впереди торжественным клином ехали мотоциклисты в белых шлемах. Главы государств уже ждали в роскошном бархатном зале. Я вошел один. Путин несколько удивленно посмотрел на меня. Видимо, хотел понять: где же остальные? С присущей мне находчивостью я сказал: «Я из Петербурга!» Путин кивнул – мол, тогда все ясно. Я поздоровался с ним, потом с Шираком, и мы беседовали минут десять – разумеется, о главном. И, наконец, в зал ворвались запаренные московские коллеги, которые заблудились, оказывается, по дороге, да их еще не хотели пропускать на «левом» автобусе. Подсуетились. И опростоволосились. Но москвичи – они такие: прорвались! И тут же стали наверстывать: заговорили все сразу, и трудно было что-то понять. Кто торопится – тот опаздывает. Питерцы выбирают другой путь.

На следующий день в стеклянном закутке огромного павильона, украшенного в нашу честь пнями и березками, был круглый стол: «Петербургская и московская литература». Был он не такой уж круглый – на сцене небольшого зала сидели в ряд писатели – в основном бывшие питерцы, связанные с нашим городом жизнью: Битов, Аксенов, Толстая. Из тех, кто остался жить в Питере, были только Кушнер и я. Все в основном говорили, что Питер духовен, а Москва – материальна, Питер – храм, а Москва – рынок, и в душе все остались питерцами. Публика вежливо скучала. И на этой вежливой скуке все бы и кончилось. Но меня, тем более с похмелья (посидели вчера), мучила совесть. Не могут писатели, если они писатели, отпускать людей равнодушными… тут хоть лоб разбей! Или все уже настолько уверены – или, наоборот, настолько не уверены в своей славе, что не хотят рисковать? Лоб-то я как раз и разбил… но рассказывать об этом чужой публике? Публика не бывает чужой – ее такой делают! И я с ужасом услышал себя – и повтор переводчика… уже не свернуть!.. Я ударил себя кулаком в лоб, рассказывая о столкновении с дверью… Овация!

На пресс-конференции именно моя история появления в Елисейском дворце вызвала наибольшее одобрение. «Москвичи, выигрывая, проигрывают, а петербуржцы, проигрывая – выигрывают!» – эффектно закончил я. Лоб болел. Но успех стоит риска: просто так не получишь его. И журналисты ходили за мной гуртом.

А первым из нас, покорившим весь мир (и последним, увы), оказался Иосиф Бродский. Много замечательных людей жили в доме Мурузи: Зинаида Гиппиус, Мережковский. Собирались тут вместе «Серапионовы братья» – Зощенко и другие. Но мемориальная доска – только одна: «Здесь с 1949 по 1972 год жил поэт Бродский».