Последняя минута…

Что еще успеть? Больше ничего не будет. Никогда. Вообще никогда.

Фельдфебель поднимает пистолет. Дуло находит мою переносицу. Смотрю зачарованно в бездонный тоннель, уводящий в бесконечность.

Быть может, в последний миг что-то произойдет? На поляне круто развернется третий автомобиль с секретным приказом из Берлина?

Нет.

Я поднимаю глаза к верхушкам редких сосен, таким контрастным на фоне облаков…

Стреляй же! Чего тянешь?

– Герхард! Выведите его!

Хлопает дверца второго авто. Оторвавшись от созерцания неба, вижу Мюллера. Подельник еще более растрепанный, чем в день побега.

Гауптман наслаждается моим изумлением.

– Вы комсомолец, Теодор?

– Был до ареста. Намекаете, что марксисты не верят в загробную жизнь?

– Нет. Вам приписывается особая стойкость. Похвально. Поэтому дам еще один, на этот раз действительно последний шанс. Мюллер завербован русской разведкой. Ваше участие в его побеге служит прикрытием для правдоподобности истории. Припомните детали пребывания в СССР. С кем он общался? В чем сфальшивил? В чем вызвал подозрения?

Машинально трогаю темя, где кровь запеклась в волосах. Над поляной висит молчание, слышно неуместное над расстрельной ямой пение птиц, что-то трещит в моторе «опеля». Гауптман терпеливо ждет, заложив руки за спину. Фельдфебель не прячет пистолет.

– Он меня обманул. Вспомни, Фашист, что обещал! – пытаюсь передразнить его интонации, но распухший рот слушается плохо. – Мы уедем туда, где казнь большевика – почетное дело. Не сказал, тварь, что казнимым большевиком буду я сам.

– Могила достаточно глубока для двоих.

– Вижу, герр гауптман! Ради спасения жизни подпишу все и соглашусь на все. Но если совру, что видел, как Мюллер доверительно шептался с агентом Лубянки, вы когда-нибудь узнаете правду! Я выторгую себе отсрочку и буду дрожать в ожидании, что завтра – расстрел. Давайте уж сейчас.

Офицер подходит ко мне вплотную и берет двумя пальцами за подбородок. Даже избитый, я могу сейчас схватиться за руку, вывернуть, прикрыться его телом от пуль… И что дальше?

– Вы так искусно врете, Теодор, что я утверждаюсь во мнении: вас подослала Лубянка. Но не верю, что убийство их агента входило в планы. Вы – изгой для своих, Тео. Вам это не простят. Вот мое предложение: откровенно и в подробностях расскажите про задание ОГПУ, связанное с прикрытием Мюллера, и вашим талантам найдется достойное место в Абвере. Вы сможете отомстить за себя и за отца. Не слышу ответ.

– Согласен. Наполовину.

– Что это значит?

– Я не бросил Мюллера у трупа чекиста потому, что надеялся с ним попасть в Рейх и служить нашей великой нации. На любом месте, где буду полезен народу и фюреру. Про Абвер и мечтать не смел.

– Хорошо. Продолжайте.

– Но я ничего не могу сказать про ОГПУ и ГУГБ! Я не работал в этой дерьмовой конторе ни дня! Я вообще не знаю, вел ли себя Мюллер подозрительно как агент, потому что ни фига не знаю, как выглядят эти проклятые агенты!

Он разочарованно сверлит меня глазками, выпустив подбородок, и за долготерпение я награждаю его еще одной тирадой.

– Нет, вру! – делаю паузу, прокашливаюсь и продолжаю: – Двух на самом деле видел. Одного придушил, второго пристрелил. А сколько большевиков убили вы, герр гауптман?

На этом комедия заканчивается. Меня пихают обратно в машину. В городок, название которого я не успел разглядеть на указателе, едем втроем с фельдфебелем и водителем. Гауптман с неким Герхардом остался развлекать Мюллера. Как и в первой поездке, в салоне авто хранится гробовое молчание. Если думают, что на меня оно действует угнетающе, то ошибаются. Я наслаждаюсь. Прекратились побои, прямо сейчас не ожидается пуля в лоб… Вот оно, счастье, по стандартам Третьего Рейха – безграничное! Не хватает только билетов на финал Олимпийских игр.

В каком-то шпионском романе была похожая сцена с имитацией расстрела. Там человека ставили возле рва, втыкали револьвер в висок. Сухо щелкал курок по пустому барабану, потом контрразведка радостно объявляла: проверка пройдена, вы – наш, добро пожаловать на службу Его Величества! Абверовцы не уважают беллетристику. Они не распахнули объятия. Больше не вижу ни одного из прежних мучителей, сплошь новые лица. А песни те же. Расскажите про НКВД. Чем действительно занимается ваш отец? Как в тюрьме поддерживали связь с куратором ГБ? Зреет ли в молодежной среде недовольство партией Ленина – Сталина? Была ли ваша бабушка еврейкой?

– Где, вы говорили, прошли спецподготовку?

Допросная камера в тайной абверовской тюрьме трогательно напоминает подвал в Казани. Аккуратнее крашены стены, побелен потолок, пахнет какой-то дезинфекцией.

– Говорил. В секции самбо общества «Динамо» и в тюремной камере.

Обер-лейтенант с удовлетворением откидывается на стуле, опускает недопитый чай на столешницу. Одинокая электрическая лампочка под потолком заливает камеру пронзительным желтым светом, отчего тени кажутся более резкими.