Он запрещает себе думать дальше. Да и слова излишни. Касание ее пальцев, сплетенных с его собственными, делает ненужными любые речи, любые клятвы. Адриенна сжимает его руку так, будто ничто в мире уже не сможет их разъединить.

Ничто… кроме одного взгляда.

Только одна пара глаз видит этот жест, внешне вполне невинный. И мир для Антуана рушится. Чего он не понял? Какая мелочь ускользнула от его острого взгляда? А ведь его ремесло в том и состоит, чтобы наблюдать, разгадывать; его статьи имеют успех именно благодаря этой безжалостной зоркости. И вот теперь, у него под носом… Нет, это невозможно! Ему почудилось, с ним сыграло жестокую шутку всеобщее ликование. Антуан де Рестак с трудом пробивается сквозь толпу и видит, что их руки все еще сплетены. И разжимаются лишь, когда Локруа спускается с эстрады.

— Эйфель! Я очень рад за вас!

— О, не больше, чем я, господин министр.

Локруа узнаёт Адриенну и целует ей руку.

— А где же ваш супруг? Без него успех Эйфеля был бы невозможен.

— Я здесь, Эдуард, — говорит подошедший Рестак, кланяясь министру со своей всегдашней непроницаемо-светской улыбкой. Антуан — порождение мира, где люди умеют скрывать свои чувства. Затем, даже не взглянув на Адриенну, он поворачивается к Гюставу и заключает его в объятия.

— Вот видишь, друг мой, я сдержал свое обещание…

Гюстав слишком опьянен своим триумфом, чтобы уловить иронию в этих словах.

— Спасибо тебе! — выдыхает он с искренней благодарностью.

А Рестаку кажется, что он обнимает змею.

Париж, 1886

— Эта победа по праву принадлежит вам! Только благодаря вам «Предприятие Эйфеля» произвело этот несравненный, доселе невиданный опыт!

Настал черед Гюстава выйти на эстраду и произнести речь перед публикой. Он любил такие моменты. Ему претили пустые болтуны, записные ораторы, но как же приятно читать на лицах прохожих восхищение и непонимание, когда они смотрят на его конструкции. Когда он построил виадук Гараби — металлическое кружево его арки предвосхитило будущую башню, — его спрашивал едва ли не каждый житель Рюина:

— Господин Эйфель, как вам это удалось?

— Господин Эйфель, но ведь такое сооружение не устоит!

А Гюстав лишь загадочно молчал, словно фокусник, у которого спрашивают, как ему удалось достать кролика из шляпы.

Кто знает, устоит ли эта трехсотметровая башня, которую он взялся построить меньше чем за два года во славу Франции?!

Он обязан верить в успех, — только при этом условии его команда пойдет за ним. Вот они — все тут, толпятся в главном дворе «Предприятия Эйфеля». И, конечно, он должен устроить им праздник, увенчавший долгие месяцы исследований и работы… а главное, предвещающий тяжелую, изнурительную стройку! Ему хочется отметить этот момент, подбодрить их, воодушевить. И он лезет на вагонетку, размалеванную экзотическими названиями — Тонкин, Сенегал, Бразилия, — которую выкатили на середину двора.

— Еще никто в мире не предпринимал того, что мы собираемся сделать. И я заверяю вас: ваши дети и дети ваших детей будут с гордостью вспоминать, что вы работали на этой стройке, на вашей стройке…

Это слово — ваша — вызывает у рабочих взрыв энтузиазма.

— Мы построим мечту! — провозглашает инженер. — Вы и я, вместе!

Толпа восторженно ревет, мужчины подбрасывают в воздух каскетки, обнимаются, хлопают друг друга по спинам.

Гюстав спрыгивает с вагонетки легко, как юноша; нельзя терять ни минуты.

Пока рабочие допивают алжирское вино, Гюстав знаком велит сотрудникам следовать за ним. Жак Компаньон, Адольф Салль, Нугье и еще несколько человек подбегают к нему, удивленные, почему он так резко прервал их праздник.

— Ты мог бы дать нам спокойно допить, Гюстав, — упрекает его Компаньон, утирая губы обшлагом куртки.

— У нас всего два года! В следующий раз мы будем пить на высоте трехсот метров, не раньше.

Все с улыбкой переглядываются, так забавен трудовой пыл инженера. А тот быстрым шагом идет по заводу — ни дать ни взять, генерал в сопровождении штабных офицеров.

— Детали будут отливать в этих цехах и доставлять на стройку, чтобы собирать уже на месте. Придется нам утроить производственные мощности завода.

— Утроить? — переспрашивает Компаньон. — Но, Гюстав, я…

— И разошли запросы на лифты. В первую очередь, конечно, в фирму Ру, но также и в американские.

— Записал, — хмуро отвечает Компаньон; впрочем, он давно привык к порывам хозяина.

— А что касается молний, — продолжает Эйфель, обращаясь к другим сотрудникам, — обратитесь в Академию, а потом к Беккерелю [32] .

Подчиненные записывают его распоряжения на ходу: Эйфель отдает их, продолжая обход завода.

— А вы… Я к вам обращаюсь, зять!

— Да, патрон? — встрепенулся Адольф Салль.

— Вам поручается набор рабочих…

Адольф, гордый тем, что ему доверили такую сложную задачу, приостанавливается и смотрит на план башни.

— Нам понадобится как минимум тысяча человек.

— Триста! И ни одним больше!

Эта цифра беспощадна, как нож гильотины.

Присутствующие тревожно переглядываются, а Гюстав улыбается, глядя на их удивленные лица.