— Мне нужны монтажники и плотники высшей категории, притом самые отважные. Савояры, эквилибристы, краснокожие, кто угодно. Лишь бы не боялись высоты и согласились работать по доброй воле, — объявляет он, продолжая идти вперед. — А какие-то особые навыки мне не потребуются.

Размахивая листком, испещренным цифрами, Эйфель объявляет: расчеты инженеров так упростили процедуру монтажа, что башню сможет собрать пятилетний ребенок.

— Пятилетний? Уж конечно! — мрачно ворчит Компаньон.

Эйфель не удостаивает его ответом и поворачивается к Нугье.

— Поручите четверым разным инженерам еще раз проверить все расчеты. Привлеките одного из Политехнической школы, второго из Центральной, третьего из Высшей горной, четвертого — из управления дорог и мостов. Я не допущу на стройке ни одной оплошности.

Нугье, бледный как смерть, поспешно записывает. Он, конечно, счастлив оттого, что получит богатое вознаграждение за свой патент, но начинает сомневаться в том, что его имя когда-нибудь прозвучит в связи с этой башней, хоть он и был ее первым создателем. Эйфель слишком страстен и жаден, чтобы не присвоить себе славу этого проекта. А впрочем, разве этим не страдают все визионеры?

— …габариты каждой детали — в натуральную величину… И в каждом конструкторском бюро должен стоять макет в пропорции один к ста, который будет расти вместе с настоящей башней.

И Гюстав Эйфель еще раз напоминает: все проблемы должны решаться тут, на заводе, а не возникать там, на стройке.

Присутствующие кивают; они согласны, что, несмотря на сложность задачи, это самое мудрое решение.

— Но наиглавнейшее из главного — это бе-зо-пас-ность! Строителям грозят падения рабочих инструментов, холод и ветер: им нужны защитные сетки и теплые тулупы. Я не допущу на моей стройке ни одного смертельного случая.

Выдохшись, он наконец прекращает свой бег и опирается на лестничные перила, словно марафонец, пересекший финишную прямую. И обращается к Компаньону:

— Теперь твой черед. Ты все это наладишь…

«Генеральный штаб» на миг испуганно замирает, словно у каждого нашлись возражения. Но Эйфель уже далеко…

Бордо, 1860

— Хочет жениться на моей дочери? Этот Эйфель?! Вы серьезно?

Луи Бурже задохнулся от возмущения. Вскочив с тяжелого кожаного кресла, он стал мерить большими шагами кабинет, словно пытаясь убежать от проблемы.

— Эйфель просил меня поговорить с вами. Я говорю…

Действительно, Пауэлс не шутил. Чтобы обратиться к Бурже с этой дерзкой просьбой, Эйфель выбрал его. Четверть часа тому назад Пауэлс позвонил в дверь особняка Бурже, а тот подумал, что ему хотят заказать дополнительную партию леса. Пауэлсу было неловко, он прятал глаза, стараясь не встречаться взглядом с хозяином дома. Не привык он к столь щекотливым поручениям!

— Нет… за кого он себя принимает! — вскричал Бурже, яростно распахнув окно.

Окна кабинета выходили в парк, и в этот момент на опушке, как нарочно, показались Адриенна и Гюстав. Они держались за руки. При виде влюбленных Бурже побагровел и едва удержался, чтобы не окликнуть наглеца и не выгнать вон. Увы, он слишком долго, несколько месяцев, терпел у себя в доме молодого инженера, поскольку ни в чем не мог отказать обожаемой дочери. Вдобавок Адриенна, как правило, увлекалась молоденькими безмозглыми хлыщами, а Гюстав Эйфель был человеком совсем иного склада: с ним Бурже вел увлекательные беседы об архитектуре, о технике будущего и о прочих вещах, которые надлежит обсуждать настоящим мужчинам по вечерам, сидя у камина в гостиной. И теперь Луи Бурже был вынужден признать, что он симпатизирует Эйфелю, а это никак не упрощало ситуацию. Он, конечно, очарователен, этот Эйфель, — талантливый, многообещающий, амбициозный. И потом, последние полгода Адриенна ходит такая счастливая. То есть появление Гюстава внесло некое благостное спокойствие в жизнь этой семьи, на которое родители уже и не надеялись. Адриенна повзрослела, созрела, хотя внешне и осталась все той же легкомысленной очаровательной барышней. Инженер проявлял к ней особое внимание — такого до сих пор не выказывал никто из молодых людей, которых супруги Бурже видели подле своей дочери. Знакомство с Гюставом Эйфелем стало для Адриенны благословением божьим, она переживала настоящую метаморфозу. Ее родители нередко обсуждали это вечерами у себя в спальне. Отношения между супругами Бурже тоже улучшились: прежде они часто спорили из-за дерзкого характера дочери, внушавшего им серьезные опасения. Теперь же они признавали, что Гюстав Эйфель благотворно влияет на Адриенну; однако сделать его своим зятем… Нет, ни за что!

Тем временем влюбленные в парке начали целоваться, и разъяренный Бурже отвел от них взгляд.

— Но почему он прислал ко мне вас, именно вас? Мог бы и сам прийти и откровенно со мной обсудить все это, разве нет? Недаром же говорится, что каждый солдат носит в своем ранце маршальский жезл!

Услышав эти воинственные слова, Пауэлс даже растрогался.

— Вероятно, он боялся, что вы ему откажете.

— Еще бы, конечно, откажу! — воскликнул Бурже, плюхнувшись в кресло.

Затем, раскурив толстую сигару, которую он сжимал дрожащими пальцами, добавил:

— А он, небось, думал, что вам будет легче меня уломать? Странно: мне казалось, что у вас с ним испортились отношения после той истории с утопленником…

Бурже был прав: Эйфель действительно раздражал Пауэлса. Его самоуверенность, несносный характер, привычка всегда защищать своих рабочих, когда надо и не надо…

Но при этом Эйфель был превосходным инженером, что безоговорочно признавали все окружающие. А Пауэлс неизменно ставил на первое место интересы дела, личные же чувства — на второе.