Носильщик открыл дверь и пригласил нас войти, а потом занес наши вещи в чулан. Мы стояли, моргая, среди полумрака.

– Ничего себе, – воскликнул Стаффорд, – здесь темно, как в лягушачьем брюхе!

Он прошел мимо нас на кухню. В тусклом свете из окна я с трудом видел, как он поворачивает ручку и что-то делает с двумя стержнями, которые торчали из потолка. Зеркало над крышей повернулось навстречу солнцу, поймало лучи, направило их вниз по световому колодцу и затем – на матовое стекло, прикрепленное к потолку.

– Ох, – сказал Стаффорд, когда свет рассеял неприятную мглу, – надо было завести механизм гелиостата еще до вашего приезда. Здесь долго никто не жил. Что еще?

– Как так может случиться – «фатально ошибся в собственном диагнозе»? – спросил отец, все еще под впечатлением от известия о смерти бывшего коллеги.

Носильщик на секунду задумался.

– Совет рассмотрел материалы следствия. И решил так: господин Охристый обязан был подумать о том, что у него плесень, и отправить сам себя в Зеленую комнату. Но он не сделал этого.

– Ужасная ошибка.

– О да. Прекрасный был человек. За семь лет – ни одной смерти от плесени во всем городе. И никакого цветового фаворитизма, если вы понимаете, о чем я.

– Манселл утверждает, что лечение должно применяться ко всем без различия, – заметил отец, но оба мы знали, что кое-кто из цветоподборщиков усердствует, лишь имея дело с людьми своего цвета.

Отец дал Стаффорду блестящие полбалла. Тот приподнял шляпу и пожелал, чтобы наше пребывание в Восточном Кармине было счастливо-бессобытийным. Когда он уже дошел до задней двери, я спросил его, читают ли префекты исходящие телеграммы.

– Госпожа Ивонна Алокрово, отправляющая телеграммы, известна своей надежностью, особенно если накинуть двадцать цент-баллов сверх тарифа. Но даже она не станет отправлять послание, подозрительное по стилю или противоречащее интересам Коллектива.

– Это стихи, – сказал я. – Послание к возлюбленной.

Стаффорд улыбнулся.

– Понимаю. С госпожой Алокрово не будет проблем. Она и сама – романтичная душа.

Новость была хорошей, хотя и вынуждала к лишним тратам. Но что делать – Марена получали письма лишь после девятинедельных пересылок, а я уехал всего лишь на месяц.

– Отлично! – кивнул я. – Думаю…

Внезапно взгляд мой упал на человека лет тридцати с небольшим, что прятался в проходе между домами: грязный, небритый, с надписью НС-Б4, неуклюже процарапанной под левой ключицей. Обычно такие шрамы делались аккуратно, но у него напоминали небрежный сварочный шов. Он также был вызывающе раздет и, бездумно уставившись в небо, мочился себе на левую ступню.

– Стаффорд? – прошептал я дрожащим от страха голосом.

– Да, мастер Эдвард?

Носильщик повернулся, поглядел на человека и сказал:

– Никого не вижу.

– Как так не видите? Он мочится на собственную ногу.

– Мастер Эдвард, вы не можете его видеть.

– Могу.

– Не можете. Его не существует, мастер Эдвард. Клянусь Манселлом.

Я понял. Правила, сложные и широкоохватные, никак не применялись к тем, кто не имел определенного положения в мире упорядоченных сущностей. Попыток понять или объяснить таких людей не делалось. Они получали статус «апокрификов», и остальные их не замечали, дабы не ставить под угрозу правила.

– Он апокрифик? – спросил я.

– Будь он здесь, он был бы апокрификом. Но его нет.

Упорство Стаффорда было объяснимо. Признать существование апокрифика значило навлечь на себя пятисотбалльный штраф: серьезный проступок! Для описания таких существ имелись разнообразные эвфемизмы, но их никто не использовал: неправильно употребленное время могло уничтожить все ваши накопленные с таким трудом баллы.

– Никогда в жизни не видел апокрификов, – заметил я, не отрывая взгляда от окна, – и, гм, сейчас тоже не вижу. Как по-вашему, на кого они были бы похожи… если бы существовали?

– Я не видел только одного. – Стаффорд посмотрел туда же, куда я. Невидимый плескал на себя водой из бочки. – Поэтому даже не знаю, как они не выглядят. Простите, но мне пора. Я обещал поискать вторую лучшую шляпу господина Смородини. Она, конечно, у него на голове, как и всегда, но Смородини дает хорошие чаевые.

Он снова коротко поклонился. Я бесшумно закрыл дверь и пошел к отцу на кухню.

– Все это очень странно.

– Ну да, – согласился отец, с любопытством оглядываясь на меня: он в это время осматривал шкафы. – Как можно не распознать плесень? Особенно на себе самом. Это же так просто.