Публика обрадовано зашумела и зааплодировала. Операторы «Mutual Film Go» радостно оживились. Саманьего как нельзя лучше подходил на роль врага революции — типичный порфирист, старый и жадный. Кроме того, у него было множество дочерей, а значит, появлялась возможность снять душераздирающие кадры: дочери лишаются чувств при виде того, как падает отрубленная голова их отца. А возможно — кто знает? — и при виде того, как эту голову пинает героический капитан Веласко.

Вилья, который всегда слыл человеком сострадательным, спросил старика, действительно ли у него нет требуемой суммы. Саманьего со слезами на глазах повторил, что денег у него нет (это была прекрасная сцена, как вспоминал много лет спустя оператор Шерман Мартин).

Дальше все пошло так, словно было задумано и отрепетировано заранее: одна из дочерей Саманьего — младшая и самая красивая — подбежала к Вилье, бросилась ему в ноги и закричала:

— Возьмите меня! Делайте со мной, что хотите! Надругайтесь над моим телом, только оставьте в покое моего отца! (Очень хорошая сцена, отмечал Мартин, жаль, что ту пленку засветили).

Генерал Вилья, который и без того уже принял решение забрать всех пятерых дочерей Саманьего, поднялся со своего места и несколько мгновений пристально смотрел на девушку (да и как было не засмотреться в эти прозрачно-голубые глаза!), вздохнул и ответил, что ценит ее жертву, что предложение ее очень (взгляд генерала скользнул вниз, сантиметров на тридцать ниже голубых глаз) заманчивое, но что дело, которому он служит, заставляет его требовать совсем иных жертв. (Сказал он это лишь потому, что рядом стояли операторы «Mutual Film Go». Если бы не они — он, ни секунды не медля, согласился бы на предложение).

Услышав ответ мятежника, девушка приблизилась к отцу, поцеловала его в лоб и испустила такой душераздирающий стон, что сама упала без чувств (эту сцену, к счастью, пленка сохранила, и всякий желающий может увидеть ее в кинематографическом архиве Музея современного искусства в Нью-Йорке). Другие дочери Саманьего тоже закричали и попадали в обморок, а их братья, стоя на коленях, просили милости у неба.

Публика бурно реагировала на происходящее, замечая каждое изменение выражения лица и каждое движение старого шахтовладельца.

Настала решающая минута. Сержант Алварес и капрал Бельмонте — умелые исполнители порученного им дела — подхватили старика и поволокли его на эшафот. Старик, понимая, что настал его последний час, пытался сохранять достоинство, но старые плечи не вынесли тяжести происходящего: он ссутулился, обмяк, и Алваресу пришлось почти тащить его, чтобы поставить на колени перед гильотиной. Старик покорно положил голову, куда ему велели, и приготовился умереть.

Капитан Веласко встал по стойке «смирно» в ожидании приказа. Барабаны закончили выбивать дробь и смолкли. Вилья подал знак рукой. Капитан Веласко потянул за шнур. Зрители напряглись, ожидая, что сейчас нож, сверкнув, упадет на шею жертвы.

Но этого не произошло. Веласко снова дернул за шнур — никакого результата. Он дернул еще раз (старик в очередной раз замер от ужаса) — и снова ничего не случилось.

Вилья сначала растерялся, но потом пришел в ярость: эскадрон Веласко подрывал его с таким трудом созданную и так тщательно поддерживаемую международную репутацию.

— What’s going on? — крикнул один из операторов.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — рявкнул полковник Рохас.

А дело было в том, что после многих километров пути блоки забились дорожной пылью, и механизм покрылся грязью. Веласко допустил непростительный промах — он должен был все проверить заранее. Разочарованная публика начала свистеть. Товарищи подбадривали Веласко:

— Тяни, Гусь! Тяни сильнее! Давай!..

Никак. Никак. Никак… Нож не падал. Веласко тянул за шнур изо всех сил. Единственное, чего удалось добиться — шнур порвался.

Саманьего громко захохотал. Зрители вопили от возмущения, а камеры «Mutual Film Go» все это снимали.

Американцы тоже, возмущенные, набросились на генерала Вилью:

— Ви обещать экзекуция, но ви не виполнять!

Растерявшийся Вилья уверял, что назавтра, в любой час, который американцы назначат, он прикажет расстрелять Саманьего и всех богачей — неважно, дадут они денег или не дадут (так и было: 27 июня 1914 года, в десять часов утра — в это время достаточно света для съемки — один за другим были расстреляны Карлос Саманьего, Хоэль Руис, Марио Роберто Эрнандес, Рауль Гонсалес и Сальвадор Сегура. Оригиналы пленок, на которых снята их казнь, сгорели во время пожара в Национальной кинотеке, но в Канаде, в Ванкувере, в коллекции Вильямсона, хранится копия).

У капитана Веласко, не без веских на то оснований, возникло предчувствие, что над ним вот-вот разразится гроза.

«Случай в Сакатекасе», как потом стали называть происшедшее в этом городе, подорвал репутацию генерала Вильи. Сначала ему пришлось почти умолять операторов «Mutual Film Go» не проявлять пленки, запечатлевшие позорное фиаско, которое потерпела в тот день гильотина. Для этого ему пришлось даже подписать договор, согласно которому названная кинокомпания получала исключительные права на съемку десяти фильмов о жизни мятежного генерала (включая, разумеется, ту историю, где Вилья вступается за честь своей сестры и вырывает ее из когтей похотливого землевладельца). Если говорить честно, то поначалу Вилья собирался просто поставить америкашек к стенке, но мудрый и осторожный генерал Фелипе Анхелес отговорил его: подобный поступок мог повлечь за собой ухудшение отношений с Вашингтоном, — и Вилья решил, что будет лучше подписать договор.

Хуже всего то, что гильотина так прочно была связана в народном сознании с образом генерала Вильи, что ее постыдную неудачу восприняли как неудачу самого генерала, и слава его потускнела.

Чтобы исправить положение, Вилья приказал своему войску покинуть Сакатекас, возвратил федералам их оружие, боеприпасы и даже добавил им солдат. Одним словом, дал федералам возможность укрепиться.

А на следующий день он приказал штурмовать город снова. И снова его взял. Битва, само собой разумеется, была кровавой и закончилась блестящей победой армии Вильи. И, само собой разумеется, ее во всех подробностях сняли операторы «Mutual».