Отец повторил уже беззлобно:

— Как дебил какой-то. Снова в школу.

— Осталось немного, — тихо проговорил Антон.

Много. Он знал сколько.

Высчитывал: 40 дней до последнего звонка. 45 дней до первого ЕГЭ, 60 до последнего. И это закончится. Это все наконец-то закончится. А что будет дальше, он не знал и жил как в злой шутке про долгосрочное планирование в расчете на апокалипсис.

— Смотри у меня. Если опять что пойдет не так, уедешь в рехаб. Даже нет, не в рехаб, жирно будет. Отправлю к бабке.

У бабки в деревне горы, речка, художники на берегу, паромы, блины по утрам и цикады ночью. Отец, видимо, и сам это сообразил, поэтому добавил:

— А потом сразу в армию, понял? Так что учись и не выделывайся. — Он тронулся с места и выехал на дорогу, ведущую от школы.

Антон кивнул и уставился в окно, за которым проплывал забор — еще один забор.

1 день после

Марк уже полчаса вертелся на месте. Толбоев догадывался почему, но сам ничего не предлагал. Мальчишка посмотрел на часы и шумно вздохнул:

— Мне надо…

Толбоев сделал вид, что не понял:

— Воды? Позвонить?

— Выйти, — по-школьному пробормотал он.

«Зачем?» — хотел добить его Толбоев, но вдруг пожалел:

— Сейчас организуем.

— Здесь? — голос Марка дрогнул.

Толбоев едва удержался, чтобы не указать на горшок с цветами в углу.

— Нет, конечно. Тебя проводят.

Толбоев позвал дежурного. Когда Марка вывели, он вновь открыл папку и вытащил фотографию.

11 «А» улыбался в полном составе.

Хотя не в полном.

На этом фото нет Антона Алексеева и Алины Тростянецкой.

40 дней до

По дороге домой отец разговаривал по громкой связи, так что Антон незаметно воткнул наушник только в одно ухо — на случай если отец вдруг решит к нему обратиться. Так Антон узнал, что завтра он улетает, да еще и на два дня.

За ужином Антон уныло болтал ложкой, слушая поучения. Менялись сады, школы, классы, но речь отца оставалась неизменной, будто Антону каждый раз включали старую запись — еще из тех, что когда-то наверняка включал отцу его отец, и так бесконечная цепь отцов давала наставления друг другу, наставляя отцов прошлого и будущего друг против друга.

— Ты, как сегодня, не телься. Ты заходишь в класс — и сразу должен им показать, что у тебя яйца есть. У них там сложившийся коллектив, ты для них чужак. Так что с порога дай им мужика, понял? И на камчатку не садись, не шкерься. А то я знаю тебя. Сядешь назад — там твое место и будет.

А ведь там ему и место — в вечных отстающих от слишком классного поезда, пусть этот поезд и летит в пустоту.

У параши, мог бы добавить отец.

— Это же не зона, — Антон поморщился и выложил кусок баранины из харчо. Ненавидел этот запах с детства и каждый раз говорил отцу, но толку-то, если меню заранее согласовано.

— Почти.

Отец хохотнул и снова стал рассказывать байку, как родители боялись, что его будут дразнить из-за маленького роста, и поэтому отдали на карате еще до первого класса, а потом их через день в школу вызывали — так он всех там построил. Эту историю Антон тоже слышал уже десятки раз, и, если когда-то она казалась ему смешной, сейчас он думал: а каково было тем, кому от него доставалось?

Отец наконец вспомнил:

— Там, кстати, на сцене была такая, со звездой в башке. Явно из главных, ты присмотрись.

Антон пожал плечами:

— Не в моем вкусе.

— Азиаточки? А мне нравятся.

«Азиаточки» раньше появлялись в роли помощниц по хозяйству, каждая из них, не разменявшая четвертый десяток, оказывалась на второй ставке в отцовской спальне. Одну Антон обвинил в воровстве, другую в том, что она к нему приставала. Третью домработницу спустя отец догадался, в чем дело, и все-таки заключил договор с клининговой компанией, откуда приходили женщины возраста директрисы и старше.

Уже после ужина отец наконец сообразил предупредить:

— Мне надо мотнуться завтра с утра. Вернусь в четверг. Веди себя хорошо, понял?

Антон побрел в свою конуру на втором этаже. Перед сном подошел к календарю над столом и зачеркнул сегодняшний день, обнулив неделю свободы.

15 апреля.

Осталось немного.

1 день после

Соня покачала головой:

— Так не годится. Вы сказали, только один вопрос. Я ответила: пришел Антон — и все началось. Больше я ничего не скажу. Пока она не приедет.

Толбоев бросил взгляд на часы: