— Мы звонили. Она не взяла трубку.

Соня отвернулась и закусила губу:

— Она приедет. Она же знает, что меня нет дома.

— А для нее это важно?

Дернулась. Ох уж эти детки.

— Конечно, она за тобой приедет. Но мы все равно пока сидим. А вот скажи мне знаешь что. Вот ты заговорила о Тростянецкой. Что она странная. А в чем это проявлялось?

Она задумалась. Ответила с паузой:

— Да… как будто ни в чем особенном. Просто мало с кем общалась. Сидела одна. Ни с кем не дружила. Ни в чем не участвовала. Она сторонилась чужих.

— Так было всегда?

— Ну… она пришла в восьмом классе. В середине, кажется. И там была с ней какая-то история. Ну и потом по мелочам набралось. Тростянецкая просто очень сильно на все реагировала. Эмоциональная и такая…

— Импульсивная?

— Да, правильное слово. Что в голову придет, то и делает. С Антоном так и вышло.

39 дней до

Антон выехал из дома слишком поздно и сейчас опаздывал уже ко второму уроку. Не надо было так долго копаться перед зеркалом, выбирая толстовку, — не попал бы в пробку на въезде в город, не надо было брать машину отца — объехал бы на такси по выделенке. Однако сегодня ему особенно нужен был панцирь — и в одежде, и в дороге.

Он завернул на узкую улицу, ведущую к школе, и тихо выругался: по проезжей части плелась девушка в черной косухе с потертостями на спине. Тротуары по бокам были запаркованы, так что деться ей действительно было некуда, но шла она ровно посередине, да и шла еле-еле переставляя ноги — ноги, впрочем, красивые, очень стройные, в тонких темных колготках.

Антон тащился позади, надеясь, что она все же обратит внимание на машину — но нет. Тогда Антон, подъехав уже совсем близко, коротко посигналил — вместо того чтобы спокойно отойти в сторону, девушка заметалась, споткнулась и рухнула перед капотом, Антон едва успел притормозить.

Он выругался и выскочил из машины. Девушка сидела на коленях и щупала асфальт вокруг себя, будто искала очки. Он тронул ее за плечо:

— Вы чего? Целы? Встать можете? Помочь?

Она скинула его руку и продолжила высматривать что-то.

— Наушник вылетел, — пробормотала в сторону.

Антон вздохнул и тоже присел рядом с ней. Бросил взгляд на ухо, из которого моллюском выглядывал синий хвостик.

— Может, закатился?

Лазить под машиной он точно не собирался, но и она не собиралась уходить. Мотнула головой так, что тяжелые темные волосы в тугом хвосте хлестнули его по носу. Он включил фонарик и посветил под машиной, но ничего. На повороте показался другой автомобиль. Антон поднялся:

— Давайте сядем, и я вас подвезу. Заодно и решим.

— Мне сюда, — она кивнула на школу.

«Да мне тоже», — почему-то не сказал. Схватил ее за локоть и потянул наверх:

— Садитесь уже, мы всем мешаем.

Она все-таки встала. На правой коленке виднелась дырка — без крови, но по колготкам побежала стрелка, уткнувшаяся в грязные ботинки.

Антон усадил ее на переднее сиденье и, закрывая дверь, буркнул:

— Извините, что напугал.

— Сама виновата, надо быть внимательнее, — она ответила безучастно, открыла синий чехол для наушников, вставила туда оставшуюся гайку и закрыла с щелчком.

Он заметил название недорогой китайской фирмы и приободрился:

— Давайте я как-то компенсирую.

Она провела по колену пальцем с коротко остриженным ногтем:

— Колготки купите?

Он уселся за руль и тронулся с места:

— Могу и колготки. Но я вообще-то про наушники. Оставьте свой номер.

— Зачем вам мой номер?

Головой она вроде не билась, с досадой подумал Антон.

— Голосовые вам слать. Или звонить и в трубку дышать. Как там у вас, бумеров, принято?

Она вдруг улыбнулась и посмотрела на него внимательно. Глаза у нее оказались неправильно насыщенного оттенка зелени. Не от одежды, нет — Антон знал по себе, как переменчивы голубые глаза, здесь же был настоящий зеленый, которому не мешал когда-то белый шарф и потрепанная черная куртка.

— Сколько, по-твоему, мне лет? — как-то очень по-свойски спросила она.

— Двадцать пять, — он ляпнул не задумываясь. Когда-то отец научил его любой женщине говорить, что ей двадцать пять: те, кто моложе, не обидятся, те, кто старше, обрадуются.

Она кивнула и снова с щелчком открыла чехол:

— А двадцать пять — это уже бумеры? Я думала, миллениалы.

— Не знаю, я в этом не очень разбираюсь, — пришлось признаться Антону.

Закрыла:

— В этом все зумеры. А зачем сказал?

— Просто так.

Снова открыла:

— Ты смешной.

А вот этого он о себе не слышал. Он знал, что не остроумен, и сомневался, умен ли, но чувствовал, что шутки его не смешны, и если чьи-то губы растягиваются, то только из вежливости перед красивым мальчиком, которому хочется понравиться.