— Ты вчера поздно пришла, — мать закинула первую удочку.

— Гуляла.

— До одиннадцати?

— Да. А что? Сама говорила, я слишком бледная, — как обычно, изобразила дурочку.

Мать отступила, перегруппировалась и начала новую атаку. C усилием подтянув второй уголок рта, она просюсюкала:

— Ленусик, если бы у тебя кто-то был, ты бы мне сказала?

— Конечно, — привычно соврала. Отпила чай, вылила остатки в раковину и поставила рядом грязную чашку.

Мать не отставала:

— Ты мало ешь.

— Не люблю по утрам. Тошнит.

— У тебя и месячных в этот раз не было, — кивнула на календарь. С приходом менопаузы она переключилась на дочь, напоминая о подтикивающих часиках. Вот только зря.

Лена поняла и усмехнулась:

— Я просто не отмечала.

Мать угукнула и продолжила жечь взглядом уже с порога спальни, пока Лена одевалась. Разглядывает, поняла она, и встала спиной.

— Ты ведь не стала бы от меня что-то скрывать, да? — допытывалась тем самым, нарочито заботливым голосом, который включала в кабинете директора.

— С чего бы вдруг? — Лена натянула свободный свитер и брюки с завышенной талией. Спутанные волосы стоило бы расчесать, она знала, но сил на это не было, так что просто завязала в пучок и убрала наверх.

Мать покачала головой.

— Накрасилась бы, не девочка все-таки. — И добавила уже в спину: — Во вторник на замену Гене выйдешь. У него аттестация.

Лена могла бы возразить, как она делала когда-то давно, когда только пришла в эту школу после прошлой, что психолог — не учитель на замену и не массовик-затейник, что так нельзя, что это непрофессионально, что это размывает границы. Но не стала.

Мать все еще что-то говорила, но Лена перевела ее в режим белого шума.

Солнечные очки окрасили город в темно-коричневые тона. Гул города подавился музыкой, выкрученной на максимум.

How can you see into my eyes like open doors?.. [4]

Перед школой она застыла и неохотно вытащила один наушник, запрятав второй под волосами. Зашла и тут же вздохнула: отопление так и не отключили, хотя за окном уже было за двадцать. Она неправильно оделась: в кофте слишком жарко, а под ней только тонкая майка с бра, в которой оставаться неприлично — и слишком открыто, да и майка выглядела не ахти: была из ушедшего магазина, которому Лена так и не смогла найти замену. Она не покупала, а все только донашивала — обувь из итальянского дисконта, одежду из японского массмаркета, подписку на сервисы, прошлую жизнь.

Она зашла в кабинет и закрылась, как обычно. Распахнула окна пошире и все-таки стянула кофту. Через пару минут услышала знакомый стук — раз, раз, раз-раз-раз.

Снаружи стоял Гена, как и всегда, озираясь по сторонам.

— Здравствуйте, Елена Сергеевна. Нужно обсудить подготовку к экзаменам в выпускном классе, — сказал он по-театральному громко, так что охранник с того конца коридора поднял голову.

— Заходи уже, — она пропустила его, поморщившись, и закрыла дверь на замок.

— Соскучился, — Гена вжал ее в стену и потянулся к шее. Она попыталась изобразить ответную страсть, глядя на стенд с игрушками, но вдруг ей стало скучно — отвернула голову и уперла руки ему в грудь.

— У меня сейчас запись. Твой Костенко должен подойти.

— Он ходит вообще?

Она пожала плечами:

— С таким же успехом мог бы и не ходить.

— А этот, новенький?

— Алексеев? — она задумалась, сказать ли правду, но ответила уклончиво: — Там есть материал.

Гена плюхнулся на кресло перед ее столом:

— Материал, вот уж точно. Все они один сплошной материал. Кто вообще придумал, что в восемнадцать лет они становятся взрослыми? Школа заканчивается, так это вообще не показатель. У них лобная кора еще не сформирована, мозг только развивается. Ведут себя так, словно им одиннадцать и тридцать одновременно.

— А мы?

— И мы, — легко согласился он. — Главное, чтобы морды больше не били. Все, этот класс выпускаю — и баста. Никаких больше вечеринок, никакого руководства.

— Так она тебе и позволит, — Лена кивнула в сторону коридора так, будто бы все пространство за пределами кабинета принадлежало матери, будто бы она захватила каждый миллиметр своим директорским голосом, своими крепкими духами, своими указами, отчетами, заданиями и протоколами.

— А ты ей скажешь, что для моего психологического здоровья вредно столько возиться со школьниками, — он сгреб Лену в охапку и снова стал целовать. — Мне нужно больше сеансов, доктор.

Лена вырвалась:

— Иди. Тебе еще флаг поднимать.

— Так только без пятнадцати. Время есть еще, — он кивнул на сломанные часы над дверью.

— Нет. Времени больше нет.

Лена снова открыла тесты параллели одиннадцатых классов. Еще бы там встречалось хоть немного правды. Хотя кто их может упрекнуть в непрестанной лжи? Кто должен научить их правде? Она, которая прячется от матери, прячется от любовника, прячется даже от школьников? Или, может быть, Гена, который прячется с ней от семьи? Соцсети с фильтрами? Телевизор с обманом? Они родились в мире бесконечной лжи — неудивительно, что они приняли эти законы и fake it till you make it [5] стало их девизом.