— Я люблю такое.

— У меня очень дорогие пристрастия.

— Хорошо, что я происхожу из старых денег и достаточно богат, чтобы затмить ВВП нескольких стран.

— Я сведу тебя с ума.

— Ничего нового.

— Ты мне не нравишься.

— Это потому, что ты меня любишь.

— В твоих чертовых мечтах. Я не в твоей лиге.

— Я могу вернуть тебя в нее, если захочу.

Я в бешенстве. Мои пальцы покалывает от желания швырнуть телефон в его глупое великолепное лицо и уничтожить его раз и навсегда.

— Мы закончили? — спрашивает он скучающим тоном.

— Нет. Я все еще не понимаю, почему этот брак состоялся.

— Потому что он выгоден нам обоим. А теперь хватит бессмысленной драмы.

— В каком смысле выгоден нам обоим?

Он издал прерывистый вздох.

— Мне нужна была жена для имиджа, а тебе — муж, чтобы безопасно покинуть орбиту родителей и скрыть свою саморазрушительную натуру, безрассудное поведение и тревожные психические срывы. Это отвечает на твой вопрос?

Он вырывает телефон из моих ослабевших пальцев, а я смотрю на него, потеряв дар речи.

Горький привкус опускается на дно желудка, а к горлу подступает тошнота.

Я знала, что что-то не сходится, но не думала, что пойду на сделку с дьяволом, чтобы остановить тикающую бомбу в своей голове.

Мой брак, как и моя жизнь, — одна большая постыдная фикция.

Оставшаяся часть поездки проходит в напряженном молчании. Илай не поднимает глаз от своего дурацкого телефона, а я смотрю на все, кроме него.

На знакомые и одновременно странные лондонские улицы. На водителя и помощника, который, как я запоздало поняла, наверняка все слышал, включая мое унизительное осознание того, что произошло в моей жизни.

Прошло два года, а в моей жизни все тот же беспорядок, что и в последний год учебы в университете.

По словам Сеси и Ари, я вышла замуж за Илая летом после окончания университета и с тех пор ничего не делала.

Это был их способ намекнуть, что я все еще та самая засранка, которой я себя помню. Я не участвовала ни в одном конкурсе после того, как сбежала со сцены. Не получала ни контрактов, ни приглашений в оркестры, ни даже на мероприятия. Я просто ушла с музыкальной сцены так же тихо, как угасающая звезда.

И вот так я подожгла свой талант и утопила его в огромном количестве алкоголя, превратив в огромный мусорный бак.

Блестяще.

Очевидно, я все еще иногда играю, но какой в этом смысл, если я — единственный зритель?

Я веду себя на автопилоте, когда машина останавливается и мне открывают дверь. Я выхожу на асфальтированный подъезд к дому, и мои туфли на каблуках Jimmy Choo издают скрип, когда я резко останавливаюсь.

Передо мной возвышается величественное здание в эдвардианском стиле с кирпичной кладкой и массивными окнами, окруженное огромным садом и оранжереей, украшенной множеством розовых комнатных растений.

Но не это заставляет меня остановиться на месте. Клянусь, однажды я видела этот дом во сне. Вплоть до великолепной розовой оранжереи.

Однако раньше я здесь никогда не была. То есть я не помню последние два года, значит, я здесь уже была, но просто забыла. Может, поэтому мне кажется все здесь знакомым?

— Полагаю, дом получил твою печать одобрения.

Я вздрагиваю, когда грубый голос Илая звучит так близко от меня, что мои чувства замыкаются. Я прочищаю горло и поднимаю на него глаза.

— Когда ты его купил?

— Моя семья всегда владела им. Это был свадебный подарок дедушки Джонатана нам обоим.

— Но до этого я никогда здесь не была?

— Нет, — он повел меня вперед, положив руку мне на спину. Я сопротивляюсь дрожи, но это трагически бессмысленно.

Я чувствую, как подушечки его пальцев почти прожигают дыры в моем нежно-розовом платье от Ralph Lauren.

Мы останавливаемся у входа, и нас встречает ухоженный, безупречно одетый персонал, которого я никогда в жизни не видела.

Перед ними стоит невысокая худая женщина с азиатскими чертами лица и очками в толстой оправе.

— Сэм! — восклицаю я.

Ее обычно отстраненное лицо расплывается в редкой, но небольшой улыбке.

— Я рада, что вы здоровы, миссис…

Она еще не успела закончить фразу, как я набрасываюсь на нее с объятиями. Возможно, это связано с тем, что она — единственное знакомое лицо, которое я здесь вижу, или с тем, что наконец-то что-то обрело смысл.

— Ну, ну, — она механически похлопывает меня по спине, ее движения жестче, чем несуществующая мораль Илая.