– Какое слово?
– удивился Заграт.
– Кому?

– В ночь, когда мы тебя с троллем на опушке нашли, - объяснил Телевар.
– Нагрянула чуть не орда твоих сородичей, тебя потребовали, все про суд какой-то толковали. Суд судом, да только порешили бы тебя прямо на месте, чтобы не возиться, я так полагаю. Скажи спасибо зеленокожему, он их уболтал. В общем, пообещали мы тебя доставить к твоим сородичам в город, да с рук на руки передать, для суда честного да беспристрастного. Готовься, в общем.

– Не было печали!
– почесал в затылке орк.
– Впрочем, противиться не буду, вы мне все-таки жизнь спасли. И деваться мне некуда, племя далеко на юг воевать двинулось, в селении меня за убийцу держат, так что…

– Слышь, шаман, - осторожно спросил его подошедший Громобой.
– А за что твои сородичи на тебя так взъелись? Кого убил-то?

– Никого не убил!
– яростно лязгнул клыками орк, в упор уставившись на него горящими глазами.
– Миршага, вождя племени, кто-то в собственном шатре порешил, пока я на поединке дрался! А я последний к нему заходил, вот и… - Он безнадежно махнул здоровой рукой.

– Да? А за что ты его?
– простодушно удивился Громобой.
– Вернее, зачем в шатре-то? Отвел бы в сторонку от деревни…

– Не убивал я его, ты, тетеря глухая!
– яростно зашипел ему в лицо Заграт, брызгая слюной.
– Мы с Миршагом двадцать лет бок о бок дрались, сколько раз жизнь друг другу спасали! Если бы мне в голову такая мысль пришла, я бы раньше себе глотку перерезал! Подставили меня, и я даже знаю - кто!…

– Помолчи, Громобой, - сурово сказал Телевар, насупив брови.
– Не наше это дело - в чужую драку встревать.

– Точно так, - подтвердил Заграт.
– Ладно, пойду полежу, а то голова что-то кружится…

Забытый суслик остался лежать на траве, впрочем, ненадолго. Волк, заметив, что на тушку никто не обращает внимания, подошел и съел зверька, аккуратно похрустывая косточками. Облизнувшись, он запрыгнул на телегу и тщательно обнюхал дремлющую Ольгу. Та что-то пробормотала сквозь сон и повернулась на бок, зарывшись рукой в жесткую шерсть. Волк осторожно, чтобы не потревожить, улегся рядом, положил голову на скрещенные лапы и тоже прикрыл глаза. Заграт и Теомир, не сговариваясь, ревниво взглянули в их сторону.

Ночевка прошла без тревог. Изредка ухала сова да журчала речушка, текущая куда-то на юг, к Хоробрице, притоку уже полноводной в этих краях Ручейницы. Речушка имела саженей пять в ширину, в ней плескалась рыба, и Хлаш, доставший откуда-то из глубины мешка леску с грубым крючком, до темноты натаскал на червей с десяток окуней и с полдюжины пескарей. Сварили уху, пригласили Боршугала и Хлопера, главу кирпичного каравана, здорового неразговорчивого мужика с въевшейся глубоко под ногти глиной и шрамом через все лицо. От приглашения те не отказались, но после угощения вежливо откланялись и ушли к своим. Конвойные Лютые расселись вокруг неярких - лес был далеко, а в редких рощицах сушняка нашлось немного - костров, затянули заунывную песню, подыгрывая себе на каком-то звенящем инструменте, похожем на губную гармошку. С топких берегов ручья налетели стаи злых комаров, мало обращающих внимание даже на дым костра, в который специально подбросили сырых веток. От дыма и назойливого жужжания было совсем не до песен. Погода начала портиться, небо постепенно заволакивало тучами.

– Интересно, о чем это поют косоглазые?
– пробормотал закутавшийся в одеяло по уши Броша.
– Воют будто над покойником…

– Так оно и есть, - согласился Хлаш, задумчиво вороша угли в костре. Могучий тролль стал в обозе почти своим, на него уже давно не косились, когда он вступал в разговор.
– Только не над одним покойником, над многими.

– Убили у них кого, что ли?
– равнодушно поинтересовался Телевар.
– Эвон как убиваются.

– Нет, они плачут не над погибшими в боях, - терпеливо разъяснил Хлаш.
– Они оплакивают свое давнее поражение, когда их вынудили покинуть родину.

– Как это - покинуть родину?
– аж привстал на локте засыпавший было Теомир.
– Кто их выгнал? Враги?

– Враги, - согласился Хлаш.
– Точнее, Враг. Полтора века назад Майно завоевал степи хазигов далеко на Восточном Континенте. Они были надменны и не любили чужаков. Когда соседи предложили им объединиться против Майно, они ответили отказом. Соседи тоже переругались между собой, и Сокрушитель разбил их поодиночке, малыми силами. Хазигов прижали к горам и истребили, лишь немногие смогли уйти через ледяные горные перевалы. Мало кто выжил, большинство замерзло, сорвалось в пропасть или нашло еще какую смерть, в изобилии поджидающую в горах. Выжившие перебрались к нам на Западный Материк, назвались Лютой Сотней - тогда их действительно осталось немногим более сотни, хотя против Майно они выставили семитысячную конницу - и поклялись отомстить. Об этом они, собственно, и поют.

– Хлаш, а перевести на всеобщий можешь?
– даже в темноте было заметно, как горят глаза Теомира.
– Я ужас как люблю про войну песни слушать! Переведи, а?

– Песни про войну?
– усмехнулся тролль.
– А кто сказал, что это про войну? Впрочем, ее даже переводить не надо - давно перевели. Не слишком хорошо перевели, надо заметить, много чего потеряли, ну да прижилась она в таком виде, любой трактирный бард ее знает. Потерпи до завтра, доберемся до Тхул-Д"зибара - услышишь, если пожелаешь.