Калеаб грустно вздохнул, будто вся тяжесть мира свалилась на его плечи, и спрятал лист бумаги.

– Пройдемте, накормлю вас. – женщина ласково дотронулась до плеча мужчины.

Калеаб подумал, что хуже от сытного обеда ему не станет и покорно пошел следом за госпожой. Внутри было тепло и светло – солнце освещало храм через прозрачную крышу, подчеркивая богатое убранство, пахло дымом и расплавленным воском. По бокам круглого зала, у стен, стояли сотни свечей на высоких круглых подставках, а вьюнок, обвивающий их ножки, был заботливо пущен вдоль пола. В центре зала стояла статуя Тавота – человека с головой быка. Хотя вряд ли Бога можно было назвать человеком, но скульптур изобразил чудовище так, чтобы приблизить его анотоморфно к людям.

Калеаб сел на предложенную подушечку, брошенную на чистый пол. Он оказался среди служительниц храма, что отдыхали после молитв. Каждая из женщин улыбнулась старику. Кто-то подал ему миску с кашей и куриной ножкой, пока мужчина рассматривал статую, затем ему протянули чашку с вином и кусок сливового пирога. Калеаб неторопливо наслаждался едой, глядя как женщины шили ажурную фату, перекладывая длинный отрез ткани на колени друг другу.

– Для невесты нашего короля. Я Саунар, – представилась женщина, что привела старика в храм. – Это – мои младшие сестры.

Она указала на остальных и села на каменную скамью, стоящую поодаль, чтобы не мешать.

– Король Мали женится? – спросил мужчина, скребя ложкой по стенкам миски.

Саунар кивнула и снова улыбнулась, протянула руку к фате, провела пальцами по белой ткани.

– Да, люди так радуются этой новости, усердно молятся в храме. Невеста из семьи правителей Приама. Дочь короля Самоса – Ювэр. – она отпустила ткань и посмотрела на статую. – Благословенна будь павшая королева Каро. Жаль, что действующий король острова алмазов расправился со своим братом.

Калеаб осторожно отодвинул пустую миску, на дне которой осталась лежать кость и спросил:

– Вы никогда не видели королеву Приама? – его сердце забилось чаще, ведь именно она была нарисована на портрете, что покоился в кармане старика.

Сауран опустила на него глаза.

– Никогда, к моему великому сожалению. Жаль, что она и маленькая принцесса погибли.

Не погибли, старая ты дура, подумал Калеаб, но вежливо кивнул. Хоть старик не верил в Бога, все же в этом месте он не испытывал тревоги. В этом месте отступали печали, а сердце наполнялось теплом, да и курица, съеденная пять минут назад, была сочной, что подняло настроение путника.

Он встал, поклонился женщинам, начавшим напевать очередную молитву, и покинул храм пока солнце не зашло за горизонт.

– Тебя выдает гнев! – выпалила Литта и съежилась.

Каро, с горящим от злости взглядом, медленно повернулась к дочери.

– Что ты сказала?!

– То, что ты не из этих мест, тебя выдает гнев! – Литта обвела рукой дома и жителей, занятых своими повседневными делами. – Посмотри на них, на их лица – они счастливы!

– Меня выдает мой усталый вид и платье, что не знало стирки.

Они прятались у всех на виду, стояли в тупике дома, рядом с лавкой булочника. Из открытых дверей слышалась мелодия, что напевала хозяйка – полная женщина с короткими волосами медного цвета. Она совершенно не обращала внимание на людей, стоящих у нее на заднем дворе, рядом с мешками, полными мукой.

Каро села на землю. Ее платье, некогда ярко желтое, теперь было грязным и выцветшим. В ней самой мало что осталось от королевского величия – ни украшений на шее, ни дорогих туфель, лишь уставший, но все еще властный взгляд.

Она прикрыла лицо руками – Литта подумала, что ее мать собралась лить слезы и села с ней рядом. Девочка обняла хрупкие плечи, своей ладонью провела по голой шершавой коже.

– Все будет хорошо, мама!

Каро отняла руки и всмотрелась в зеленые глаза дочери, такие же огромные как у нее самой, черные волосы обрамляли тонкое, худое лицо. Когда-то эти локоны блестели под палящим солнцем, сейчас же были похожи на гнездо птицы.

– Ты так похожа на отца, милая. – она улыбнулась, что бывало с ней редко в последнее время, и дотронулась до темной кожи дочери. – Ты мой дар и мое проклятие, Литта! Как бы мне хотелось повернуть время вспять и отыграть все иначе.

Литта не поняла слов матери. В последнее время Каро все больше разговаривала сама с собой или молилась в одиночестве, предоставляя дочери много времени на собственные размышления.

Каро поднялась с земли и отряхнула платье, хотя в этом не было нужды – дороги были вычищены до блеска. Полуденное солнце припекало, в воздухе пахло свежеиспеченными булочками.

Литта продолжила сидеть у мешков с мукой, глядя на профиль Каро снизу вверх. Ей было грустно жить воспоминаниями о некогда веселой и свободолюбивой женщине, теперь приходилось довольствоваться незнакомой госпожой с глазами матери.