Приехал участковый Курьянов. В его полевой сумке лежало множество заявлений, в которых описывалась Коновна, как «…женьшина вредная для опчества, потому как первая в мире самогонщица…»

Он приехал с утра, чтобы застать старуху дома и произвести надлежащий обыск. Потребовалось двое понятых, и блюститель порядка пригласил меня.

Мы направились к зловредной старухе и увидели Ваську Жулика. Он стоял возле своего двора непривычно задумчивый и бледный. Я уже знал, что так бывало с ним с дикого похмелья.

— Очень кстати! — обрадовался участковый. — На дело пойдешь? Пора себя проявлять в наведении общественного порядка!

— Я завсегда!

— Пошли.

Старуха жила в самом конце улицы, так что из ее оконца просматривалась вся улица.

Когда мы зашли, она энергично работала в печи ухватом. Курьянов потянул носом:

— Ну и душок у тебя!

— Небось не в магазин пришел! — не разгибаясь и не оборачиваясь, ответила старуха. — Ить вот, скажи на милость, охота человеку по чужим дворам шастать…

— Говори, самогон есть? — перешел к делу Курьянов.

Старуха выпрямилась, опершись подбородком на конец держака ухвата: личико — чайничком, только носком книзу, от глаз к вискам — морщинки-паутинки, а губы сцеплены тугой гузкой.

— Нету и не было сроду!

Курьянов присел к столу, достал бумаги:

— Ты не темни, бабуся! Заявления на тебя. По рублю с полтиной за поллитра берешь! Скажешь, не так?

— По злобе они, заявления твои…

— Так нету?

— Истинный крест!

— Будем искать!

— Вам не впервой, правов у вас на это много…

Курьянов встал:

— Василий — на чердак, я — здесь, а ты — в сарай…

Когда я вернулся из сарая, где кроме кизяков и паутины ничего не оказалось, ноги участкового торчали из-под койки, а Васька гремел на чердаке каким-то железом. Коновна сидела на лавке, скрестив на груди руки, и улыбалась не очень-то приятной улыбочкой. Я примостился рядом и доложил Курьянову:

— В сарае пусто…

В это время в сенцах что-то загремело и глухо шмякнулось об пол. Послышалась отборная Васькина брань — Курьянов проворно вылез из-под кровати.

— Оборвался, паршивец! — успокоила старуха. — Там у меня лестница никудышная…

Вошел Васька. Телогрейка и брюки понятого были залеплены паутиной. Он притулился к притолоке двери: муторно ему было с похмелья. Скулы и губы побелели, а зрачки в широко открытых глазах мелко подрагивали.

— Там у ей… жесть стогодовалая, товарищ Курьянов…

Участковый уселся за стол и стал писать протокол обыска, пригрозив старухе:

— Мотри у меня! Попадешься — на всю катушку раскручу, а могла бы штрафом отделаться…

— По мне, хучь на клубок разматывай… — Старуха была непроницаема.

В это время Васька, видимо, захотел пить. Он взял литровую медную кружку, открыл стоявший на лавке чугун и зачерпнул воды. Я заметил, как вздрогнула Коновна, уронив руки на колени, как вытянулся с кружкой у рта Васька. Потом резко выдохнул из себя воздух, зажмурился и залпом осушил кружку.

— Не заплатит теперь, бродяга! — почти одними губами вымолвила старуха.

— Чего, чего? — обернулся Курьянов.

— А ничего… Пиши знай!

— То-то! — он кончил писать. — Распишитесь, хлопцы!

Васька сделал неровный шаг вперед и рухнул на пол. Перепуганный Курьянов бросился к нему:

— Наверно, с воды! Мы подошли к чугуну.

Только теперь стало ясным, что, очевидно, Коновна, заметив нас из окошка, не нашла иного выхода и, вылив самогон в порожний чугун, прикрыла его деревянной крышкой, водрузив на нее медную литровую кружку…

— Сопля ты, а не мужик! — вопила старуха. — Сказано — сопля! Устоять не мог, паршивец!

— Собирайтесь, бабушка, в сельсовет! — очень вежливо предложил Курьянов. — А мы пока зелье твое определим…

Он взял чугун в руки, толкнул ногой дверь и пустил его с крыльца. Вернулся к столу довольный и снова захлопотал с бумагами:

— Еще один протокольчик — и все! Ты готова, бабуся?

— А на кого я хату оставлю?

Пришлось нам с участковым выволочь Ваську во двор и уложить возле сарая на подопревшей соломе. Курьянов рассудил:

— Проспится — сам дойдет. А дружины ему не видать как своих ушей! Я его еще штрафану за то, что сразу не сказал про чугунок! Укрыватель…