Статский советник и арестант какое-то время мерились взглядами, потом первый заговорил:

– Ты, Сашка, нам сейчас не нужен, мы пришли не по твою черную душу. Нас интересует другой человек. Помнишь, у вас в шайке был один пришлый? Егор Князев его звали, а кличка – Рязанский.

Лицо у есаула чуть дернулось. Ему явно полегчало, когда речь зашла о постороннем.

– Егорка? Был такой. И что?

– Сядь, в ногах правды нет.

Харламов подобрал кандалы и сел на табурет.

– Нам надо знать о нем побольше. Что за человек? Есть ли особые приметы на теле или, может быть, заметные привычки-повадки. Например, носом шмыгает через каждую минуту.

Каторжный слушал молча. Видимо, он пытался понять, чего от него хотят легавые и как это вяжется с честью настоящего фартового.

Алексей Николаевич продолжил:

– Маруху его мы отыскали, кличка Вафля. Подельников всех поймали, он теперь один-одинешенек. Сам пока ускользает. И ума-то не бог весть какого, но пока Егорке везет. Надоело мне за ним бегать, домой хочется. Помоги советом.

– Почему я должен вам помогать и своего товарища блатного выдавать?

– Какой он тебе товарищ? – презрительно скривился сыщик. – Егор Князев пустое место. Зла в нем, правда, много, но так он ничтожество. А если поможешь, то и я тебе чем-то подсоблю. Я статский советник Лыков из Департамента полиции. Могу с начальником тюрьмы толковать о поблажках.

Есаул оживился:

– Лыков? Который пятаки ломает?

– И пятаки ломает, и цепи рвет, не хуже, чем в цирке, – встрял в разговор Азвестопуло.

– Слыхал я об вас… В цинтовке скучно, целыми днями языки чешем, прям как бабы. И рассказывали всякое.

– Что именно?

– Ну, будто бы вы столько нашего брата переловили, что можно всю губернскую тюрьму набить доверху, и еще останется, не влезет. Придется их на крышу помещать!

– Загибают, вероятно. Но правда какая-то в этом есть, Сашка. Я ведь вас уже тридцать пять лет ловлю. Еще что говорили?

Харламов продолжил:

– Ну, что вы справедливый и лишнего зла фартовым не делаете. Потом, будто бы тех, особо опасных, кто много крови пролил, вы иной раз своим судом кончаете. Он-де сопротивлялся при аресте, и пришлось его до смерти пришибить.

И спросил дерзко:

– Правда это, ваше высокородие, или брехня?

– Правда, Сашка. Иного так и хочется башкой об печку приложить – заслужил. Но делать такое становится все труднее, прокурорский надзор ужесточился. Да и с годами поумнел, что ли… Не так сделался сердит на вашего брата.

– Нашего брата и следует об печку, – неожиданно согласился каторжный. – Такие попадаются, что только диву даешься – как его земля носит?

Разговор принял более доверительный характер. Беспалый спросил:

– А правду рассказывают, что вы ранены бессчетное количество раз и сами уже сбились, не помните сколько?

– Правда, – подтвердил сыщик. – То ли двенадцать, то ли тринадцать. Ежели считать без контузий. Но это вместе с войной, не все отметины ваши.

– Еще: будто бы вас спросил об этом сам царь. А вы не сумели сосчитать.

– И это правда, Сашка.

Харламов задумался:

– А что я получу, ежели расскажу про Егорку все, что знаю?

– Смотря о чем попросишь. Кандалы снять – навряд ли.

– Это я понимаю. Каторга есть каторга, а я пока в разряде испытуемых. А к примеру, допустить меня к работам в столярке? Там деньги легче всего заработать, а я в молодости хорошим столяром был.

Алексей Николаевич сдвинул брови:

– Хм… Ты получишь доступ к инструментам. Иные из них можно использовать как оружие. Очень многие побеги делались из мастерских.

– Там надзор крепкий, не забалуешь, – возразил арестант. – Попросите начальника, а? Взамен сообщу, что сумею вспомнить.

Сделка намечалась, и Лыков не стал упускать момент.

– Попрошу и буду настаивать, – сказал он. – Слову моему можешь верить.

– Я уж понял.

– Тогда начинай мемуар про Егорку Князева.

– Так точно.

Сашка вперил взгляд в стену:

– Взаправду вы сказали, ваше высокородие, что человек он ничтожный. Но с амбицией! Пытался приучить нас, чтобы мы его Князем звали. А какой из него князь? Сапрыга и есть. Еще он наверх пробирался, подленько так… На мое место метил. Но атаман у нас умный был, все видел и поставил дурака на место. Все ж после меня Егорка стал третий в хевре. Другие его опасались.

– Это характер, а приметы, привычки?

– Приметы… Да как сказать?

Харламов показал обрубок пальца:

– Вот у меня такая. Не спрячешь – по ней и выследили. А этот пентюх… В бане мы с ним были, заметил я след от чирья на левой лопатке. Старый, видать, с детства остался. Ну, руки тонкие, барские, но сильный, собака. Топором любил орудовать, ежели что не так. Крови не боялся. По правде говоря, на пожизненную Сапрыга давно заработал…

Арестант вдруг хихикнул:

– Вафлю его помню. Страшная – не приведи Господь. Что он только в ней нашел? Однако была у него еще одна баба, звать Верка Титястая. Гулящая из нелегалок. Живет где-то возле Дегтярной.