Я быстро отвожу взгляд от своего отражения, как всегда.

Всякий раз, когда мама сажала меня перед зеркалом — перед конкурсом, перед съемкой, перед школой, — она указывала на все мои недостатки. Все части меня, которые могли бы быть красивее, тоньше, лучше. Мой нос пуговкой, который слишком сильно загибался кверху. Мои голубые глаза, которые были слишком опухшими или слишком широко расставленными. Мои губы, которые были слишком потрескавшимися или слишком бледными. Мои брови, которые были слишком густыми или слишком тонкими. Ни одна часть меня никогда не была достаточно хороша.

Бо толкает меня обратно к матрасу, и моя нога зацепляется, так что я падаю ничком. Я давлюсь тряпкой, отползая назад, пытаясь увеличить хоть какое-то расстояние между нами. Как, черт возьми, я должна сопротивляться? Я не могу кусаться; я не могу царапаться. Я могу брыкаться, но он придавит мне ноги.

Когда он снова тянется ко мне, крик переходит в бульканье, и я закрываю глаза. Малыш, желающий, чтобы монстр ушел.

Он вытаскивает тряпку у меня изо рта.

Я ошеломленно моргаю. Он все еще сидит на корточках передо мной, его сжатые челюсти напряжены. Судя по тому, как его глаза обводят изгибы моего лица, посторонний человек, заглядывающий внутрь, мог бы принять этот момент за близость.

Пока я, наконец, не прихожу в себя и не вспоминаю, что нужно кричать.

Он съеживается, но не отстраняется, не дает мне пощечину и не засовывает тряпку обратно мне в рот. Мы сидим в тишине, когда я кричу до хрипоты, а потом ничего не происходит.

Ни звука шагов по этажу над нами. Никто не спешит к двери. Никто не спрашивает, нужна ли мне помощь.

Никто не придет, чтобы спасти меня.

— Ты закончила? — Он приподнимает бровь. — Или ты хочешь, чтоб я засунул тряпку обратно в твой хорошенький маленький ротик?

Эти слова должны вызывать у меня тошноту. Вместо этого при этих словах по моему телу разливается жидкий жар. Хорошенький маленький ротик. Именно на нем сейчас останавливается его взгляд. Как будто он представляет, как целует его. Или засовывает в него свой член. Отвратительно.

— Я знаю тебя, — выдыхаю я. — Ты работаешь в университете.

Он наклоняется на дюйм ближе, в уголках его рта появляется намек на ухмылку.

— Да? Сколько раз ты приходила, думая обо мне?

Жар ползет от моей шеи к лицу. Какой высокомерный кусок дерьма.... Хотя он не ошибается. Я начала думать о нем. Только один раз. Может быть, два. Самое большее, три раза. Я ничего не могла с собой поделать. У него одно из тех лиц, которые, увидев однажды, уже не можешь выбросить из головы. Такое лицо, от которого у меня руки чешутся нарисовать каждую линию и краешек. От этого моя рука скользит вниз по трусикам. От этого мне до боли хочется увидеть его целиком.

—Ни разу.

Он ухмыляется.

— Лгунья.

— Зачем ты привел меня сюда? — Я хочу, чтобы слова прозвучали как требование, но они маленькие, слабые.

Последнее, что я помню, это ссору со своей матерью, выход из дома в темноте и движение по тротуару. Я дрожу, по моим щекам текут слезы. Пишу своим друзьям о ссоре, прежде чем засунуть телефон обратно в карман.

Потом ничего. Никаких воспоминаний о том, как я шла по тротуару и оказалась здесь.

— Как ты думаешь, зачем я привел тебя сюда? — В его голосе появились дразнящие нотки.

Я проглатываю ужас.

— Чего ты хочешь? Денег?

Ему не нужно было быть студентом, чтобы знать, какое богатство у моих родителей. Они заплатили за мой мерседес, они платят за мое обучение, и они даже платят за Кэсси. После смерти ее брата они подумали, что было бы хорошим жестом избавить мою лучшую подругу от бремени студенческих долгов. Они дали ей достаточно, чтобы покрыть расходы на колледж, аспирантуру и поставить ее на ноги после окончания. Одним бременем, давящим на нее, стало меньше.

Я молюсь, чтобы именно поэтому он привел меня сюда. Потому что единственными причинами для похищения кого-либо являются деньги, секс и убийство.

Он смеется, звук, который разрывает мое сердце и искажает длинный шрам на его лице.

— Мне не нужны твои деньги, принцесса. Я человек, сделавший себя сам.

Блядь. Я понятия не имею, как охранник в кампусе колледжа может быть человеком, сделавшим себя сам, но если он привел меня сюда не из-за денег, это оставляет только две другие возможности.