Ниссо различила его фигуру, смутно выделяющуюся на фоне противобережных скал. Долго стоял он так, ощущая на своем разгоряченном лице слабое дыхание прохладного ветерка. Распахнул ватник, расстегнул ворот гимнастерки. Затем резко повернулся, сделал два шага и снова сел рядом с Ниссо, взял ее холодную руку.

– Вот что, Ниссо... Давай поговорим по душам... Разве ты Бахтиора не любишь?

– Очень хочу любить его, Шо-Пир... Не люблю, - тихо и печально вымолвила Ниссо.

– Зачем же ты согласилась выйти за него замуж?

Ниссо долго молчала и ответила еще тише:

– Ты помнишь, я спросила тебя... Я спросила: ты хочешь этого?

– Глупая! Да разве могу я этого хотеть или не хотеть: только сердце решает твое...

– Мое сердце...
– прошептала Ниссо и повторила громко, с досадой: - мое сердце... Разве ты не понимаешь?..

– А если я понимаю, то что?.. Я хочу сказать тебе, Ниссо... Сколько лет тебе, знаешь?

– Пусть знаю. А почему мне не рано выходить замуж за Бахтиора?

– Потому... Потому...
– Шо-Пир тяжело вздохнул, взволновался.
– Невеста еще не жена... Есть советский закон...
– И, усмехнувшись своим словам - вот поди объясни ей все, - сознавая всю нелепость своего положения, сам на себя рассердился: - Ну нельзя, Ниссо, и нет разговора. А Бахтиору можешь не считаться невестой, если не хочешь. Все равно, не скоро дождался бы он свадьбы, может, и сам передумал бы... А то, что мне ты хочешь сказать, проживешь три года еще, тоже, может быть, передумаешь...

– Не передумаю я никогда!

– Подожди!.. Ты не сердись на меня... Я о счастье твоем забочусь... Ну, и довольно спорить. Знаешь что? Скоро рассвет. Тебе поспать надо!..

– Шо-Пир!
– с обидой, гордо сказала Ниссо.
– Я тебя люблю!

– Ну и любишь, и ладно!.. Хочешь знать, я и сам тоже... Ну, словом, понимаешь... Нечего больше тут говорить...
– Шо-Пир чувствовал себя смущенным; и хотя был полон нежности, принял в растерянности этот добродушно-снисходительный тон.
– Будем жить, как живем. Коли любишь, подождешь два-три года, а обо мне не беспокойся, никуда я не денусь! Вот тогда и поговорим... Хорошо?

– Как хочешь, Шо-Пир, - покорилась Ниссо.
– А ты другую... ну, не знаю кого... не полюбишь?

– Нет, нет, никого, успокойся, пожалуйста... И хватит об этом, давай спать, Ниссо, возьми ватник мой, посмотри, вся дрожишь, в платье одном прибежала!

Шо-Пир скинул с плеч ватник и, когда Ниссо свернулась калачиком на голом камне, накрыл ее, заботливо подоткнув полу ватника ей под бок. Провел рукой по ее волосам, неловко поцеловал в лоб и, оставив одну, отошел к выходу из пещеры. Сел на краю, закурил трубку и так, не шевелясь, скрестив на груди руки, просидел до рассвета, не зная, спит или не спит Ниссо.

Звезды над ущельем слабели. Небо светлело. Когда стало возможным различать тропу, Шо-Пир обернулся к Ниссо, увидел, что она спит, с давно не испытанной нежностью долго глядел на нее. Наконец оторвав от нее взгляд, протянул руку за ружьем и заплечным мешком, подумал, захватил также кулек с сахаром. Вынул из мешка две лепешки, положил их на камень; затем соскользнул на тропу и, вскинув ремень ружья на плечо, пошел по тропе быстрым, решительным шагом.

Ниссо, накрытая ватником Шо-Пира, продолжала спокойно спать.

8

Ровно через сутки после ухода Шо-Пира к Кендыри явился новый бродяга. Шел он не по ущельной тропе, а по вершинам первого ряда встающих над Сиатангом гор. Он долго спускался по осыпи, управляя, как кормовым веслом, длинною палкой, которая помогала ему сохранять равновесие в стремительном беге по щебню, плывущему вместе с ним вниз. Все жители Сиатанга видели этого человека и, обсуждая, кто он, удивлялись, почему он избрал столь опасный и трудный путь. Не скрываясь ни от кого, пришелец спустился на каменную россыпь пустыря. Работавшие на новых участках ущельцы, оставив кирки, с любопытством разглядывали его рваный и короткий, не достигавший невероятно грязных колен, халат, его обмотанную шерстяными веревками обувь, его рыжую, из домотканой холстины чалму. Пришелец был молод и худощав, но не был похож на голодного человека. Загорелое и обветренное, все в пятнах грузи лицо, нос с горбинкой, темные, но не черные брови никак не определяли его национальности. Он прошел мимо ущельцев, бросая на них быстрые равнодушные взгляды, сказал по-сиатангски одному из них: "Здравствуй... Где у вас живет человек по имени Кендыри?" И когда ущелец указал ему на сложенную из неровных камней ослятню, торопливо направился к ней.

Кендыри встретил его у порога. Подойдя вплотную к брадобрею, пришелец всмотрелся в его холодные глаза и, чуть-чуть уголками губ улыбнувшись, заговорил по-сиатангски:

– Нет жизни честному человеку во владениях Азиз-хона! Был у меня дом, пшеница была, корова была, восемь овец, жена, трое детей - все отнял у меня проклятый хан... Жену избили камнями, дети умерли один за другим... Я сказал: месть ему, смертный враг он мне, пойду на советскую землю, вот где жизнь таким беднякам, как я... слышал я, живет в Сиатанге бедный брадобрей Кендыри, тоже было плохо ему, ушел, теперь там хорошо живет... Приду к нему и скажу ему: давай вместе жить! Дорогу сюда искал, ноги мои болят, чуть не замерз в горах. Трудно было, страшно мне было, снежных барсов боялся, дэвов боялся. Ветер большой там, снега. Не знаю сам, как пришел. Дашь ли мне ложе рядом с твоим?.. Вот спасибо людям этим, показали, где ты живешь!

Пришелец поклонился двум любопытствующим ущельцам, которые вслед за ним подошли к жилью Кендыри и стояли в почтительном отдалении, прислушиваясь к его возбужденным словам.

– Благословен покровитель! Не хотел отрывать от работы вас! Да придет к вам урожай пшеницы!

– Та-ак...
– протянул Кендыри, - в ослятне живу, не погнушайся моим жилищем, иди ко мне, ложись, отдыхай! Потом разговаривать будем.

Сложив на груди руки, пришелец, низко нагнувшись, переступил порог. Ущельцы вернулись к работе и стали пересказывать всем только что слышанные слова...