– Куда делся он?

Кендыри подавил зевок. ("Сидит еще в горах Бхара или уже побежал сообщить о моем провале?")

– Не знаю, Шо-Пир. Убили его, наверное...

– А если бы в тот час кто-нибудь проснулся?

– А, достойный!.. ("Да, тут я действительно рисковал. Но вот оправдалось".) Что спрашиваешь?.. С Бахтиором рядом сейчас лежал бы я. Сто лет все говорили бы: вот тоже ничего был человек, не трусом был. Душа моя в орле, быть может, летала бы... Много опасного было. Вот, Шо-Пир, если бы не подобрал я это маленькое ружье, разве не убил бы меня купец? ("Да, да, надо предупредить вопрос".)

"Лучше бы ты их не убивал, - подумал Шо-Пир.
– Пригодились бы".

– Вижу, зерно горит, - продолжал Кендыри.
– Сердце из ущельцев вынимает купец, Науруз-бека послушался. Кровь в голову мне. Хорошо я сделал, убил собак... ("Знал бы ты, кто научил их поджечь зерно!")

"Если они и впрямь враги ему, а он человек горячий... Ну, тут и я бы..." - Шо-Пир смягчился:

– А скажи, Кендыри... В ту минуту, когда...

Дверь распахнулась. На пороге появился Максимов:

– Что еще здесь за разговор? Безобразие это... А вы, почтенный посетитель, извольте-ка отсюда убираться...

– Не понимает по-русски он, - сказал Шо-Пир.

Кендыри поймал себя на желании выругаться по-русски. "Показал бы я тебе, эскулап, как выгонять меня", и, словно в ответ на его мысль, Максимов сделал решительный жест:

– Поймет! Поймет!
– и, подтолкнув Кендыри, выпроводил его из комнаты. А вы... Кого я вам разрешил принимать? Швецова, старуху, Ниссо да этого... как его... Худояра.

– Худодода, - слабо улыбнулся утомленный разговором Шо-Пир.

– Все равно. Никого больше! У человека начинаются гнойный плеврит, осложнения, всякая гадость, а он... Извольте быть дисциплинированным, а не то... на замок, одиночество, и никаких разговоров...
– и, изменив тон, Максимов склонился над Шо-Пиром.
– Ну, как самочувствие?.. Слабость, а?

– Черт бы ее побрал...
– закрывая глаза, пробормотал Шо-Пир.

– Ну вот. А туда же рыпается! Примите-ка это вот...
– и Максимов поднес к бескровным губам Шо-Пира какие-то капли.

Ниссо попыталась войти, но врач ее не пустил. Она направилась во вторую, большую комнату, подсела к постели Рыбьей Кости.

Перевязанная, вся в примочках и пластырях, Рыбья Кость была еще очень слаба. Избили ее так нещадно, что Максимов назначил ей не меньше десяти дней постели. В широкой мужской сорочке, взятой Максимовым из товаров, доставленных караваном, с волосами, туго обвязанными белой косынкой, худая, изможденная, Рыбья Кость казалась давно и тяжело больной.

– Скажи Шо-Пиру, Ниссо, пусть русский доктор отпустит меня. Я не могу лежать.

– Почему, Рыбья Кость, не можешь?

– Дети мои... Где мои дети?

– Твои дети дома, ты знаешь... Разве Карашир плохой отец?

– Ай, Ниссо... Что ты понимаешь? Карашир теперь, как хан, важный, ружье есть, власть есть... Разве помнит о детях?

Ниссо подумала, что Рыбья Кость права. Ничего не сказала, поднялась, вышла в сад, прошла через лагерь красноармейцев, спустилась в селение, вошла в дом Карашира. Дети оказались одни, Ниссо увидела в доме полное запустение. Обняла по очереди всех восьмерых ребят. Осмотрела жалкое хозяйство и двор, подумала, что дом без женщины, правда, не дом, и с неожиданной энергией взялась за дело.

К вечеру Карашир, вернувшись с гор, куда ходил с группой вооруженных ущельцев, не узнал своего жилища: все в доме было прибрано, вымытая посуда, среди которой оказались неведомые Караширу чайник и новые пиалы, была аккуратно составлена в каменной нише. Два оцинкованных, неизвестно как попавших сюда ведра с водой прикрыты плоскими обломками сланца. Еще не затухшие в очаге угли распространяли тепло. А маленький чугунный котел, стоявший на очаге, был наполнен разваренным рисом. Дети спали на большой наре в углу, покрытые новым ватным одеялом. Приподняв за уголок одеяло, Карашир увидел, что лица детей непривычно чисты.

Дивясь и не понимая, как могло произойти дома такое чудесное превращение, Карашир вышел во двор, увидел, что двор тоже прибран и подметен. Карашир растерянно улыбнулся:

– Всегда говорил я - у меня тоже есть добрый дэв... Только это не дэв. Это женщина. Вот взять бы такую в жены. И, наверное, не кричит она, как моя Рыбья Кость.

И задумался: всю жизнь он мечтал когда-нибудь стать таким богатым, чтобы в доме его было чисто.

Вернулся к спящим детям, скинул с плеча винтовку, снял пояс с патронами, стягивающий все тот же, с обрезанной полой халат, распустил чалму, какой прежде не носил никогда, подсел к котлу с вареным рисом и, захватив целую пригоршню, с наслаждением запустил ее в рот.

А Ниссо в эту ночь, лежа на нарах рядом с бессонной Гюльриз, впервые после пережитых событий не видела перед собою никаких страшных образов. И когда сон пришел к ней без каких бы то ни было видений, она протянула руки к Гюльриз, обвила ее шею и не почувствовала теплых слез, соскользнувших на ее руки с морщинистой щеки Гюльриз.

И на следующее утро Гюльриз заметила, что глаза Ниссо, ставшие за эти несколько дней глазами взрослого человека, снова ясны, чисты и только очень печальны.